Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 24)

– Сколько ж их тут? – удивлённо сказал кто-то из нищих.

– Один, – с нажимом сказал Лавр Петрович. – Здоровенный, аки… аки… – Лавр Петрович не нашёл сравнения. – Даже больше. С метиной от пули на лбу. Не мужик, но рядится. Петрушка тряпичный. Среди народа прятаться может.

– Так и мы того… среди народу, – подал голос один из оборванцев. Разодранный тулуп с чужого плеча качался колоколом на его костях. Он опирался на костыль. В бороде блестела рыбная чешуя.

Лавр Петрович подошёл к оборванцу, подумал дать в морду, но просто с силой надвинул ему на глаза картуз.

– Как звать? – спросил.

– Босяткой, – оборванец ткнул чёрным пальцем в рисунок и кивнул в сторону бродяги со сбитым к скуле носом. – На Стёпку нашего похож.

Тот, кого назвали Стёпкой, поглядел на рисунок у себя в руках, и ему стало обидно.

– Однако урод, – сказал он.

Нищие засмеялись, разинув чёрные расколотые рты.

Ушаков отворил дверь флигеля, где располагался лазарет доктора Пермякова. В ноздри ударил острый медицинский запах. За стеной слышалось бормотание:

– Две головы – мука, три головы – венец… Две головы – мука, три головы – венец… Две головы – мука, три головы – венец… Покайтесь, дьяволы…

Следом раздался глухой тоскливый крик – для душевнобольных настало время вечерних процедур. Ушаков осторожно поднялся по ступеням, словно боялся, что они проломятся под ним.

Доктор Пермяков ждал его в кабинете. Ушаков тяжело опустился на стул. Рядом на столе, на чистой тряпице были разложены инструменты: зонд, пила, свёрла, пинцет с острыми, как шило, лопатками.

Пермяков взял с полки бутыль с мутной смесью, встряхнул, поглядел на свет.

– Водка, карболка, отвар ромашки, – доктор вылил смесь в неровную оловянную миску, принялся опускать в неё хирургические инструменты. – Надеюсь, этот состав убережёт вас от гнойного осложнения. Раздевайтесь.

Ушаков принялся неловко стягивать с себя мундир, свежую рубаху. Сегодня утром он вымылся в тазу с холодной водой, и его до сих пор бил озноб.

Пермяков указал на большой из толстых досок лежак, стоявший посреди кабинета. В изголовье были прикручены две скобы с широкими деревянными пластинами на толстом винте. По бокам и в изножье крепились ремни толстой свиной кожи.

– Прошу, – сказал доктор.

Ушаков лёг. Доктор затянул на его груди широкий ремень, прикрутил руки и ноги.

Голову Ушакова поместил между скобами:

– Вот так держите.

Доктор принялся вращать ручку винта; две деревянные пластины со скрипом пришли в движение. Тиски сдавили голову.

– Не слишком? – спросил Пермяков.

Ушаков опустил веки.

Пермяков ещё раз с усилием повернул винт.

Пациент спокойно глядел в потолок.

Доктор снял с крючка и надел чёрный в ржавых подтёках кожаный фартук. Подойдя к столу, вынул из миски инструмент со сверлом, похожий на коловорот. Ушаков беззвучно зашлёпал губами.

– Пулю? – Пермяков наклонился над Ушаковым. – Помню я про вашу пулю. Рот откройте.

Ушаков открыл рот. Доктор вложил ему между зубов деревянный покусанный брусок.

– Сожмите что есть сил. Оглушать вас из-за вашей раны опасно.

Доктор снял повязку с головы пациента, приставил к его лбу сверло:

– Глаза закройте.

Пациент продолжал смотреть перед собой.

– Закройте глаза, я сказал! – повысил голос Пермяков. – Вы мне мешаете…

Ушаков закрыл глаза.

Доктор покрепче взялся за ручку коловорота и принялся вращать его, надавливая на лоб. Пациент стиснул зубы. Разодрав кожу, сверло с мягким шелестом вошло в лобную кость. Ушаков сжал кулаки. Ремни натянулись. Ручеёк крови побежал по переносице.

– Не дёргайтесь! – предупредил доктор Пермяков. – Если сверло повредит мозг, вам конец.

У Ушакова потекла слюна. Он замычал. Пермяков продолжал вращать сверло. Деревянный брусок выпал изо рта. Мычание переросло в рёв. Кожаный ремень, державший руку пациента, лопнул. Доктор почувствовал, как огромная рука сдавила ему горло. Он выронил инструмент. Кабинет перед ним потемнел, сжался и разгорелся как уголёк. Пермяков хрипел, шарил рукой по столу, пытаясь нащупать анестетический молоток. Он уже думал надавить на сверло, которое торчало из черепа Ушакова, и разом прекратить этот балаган, когда немеющие пальцы нащупали наконец деревянную ручку. Пермяков ударил Ушакова молотком по голове. Хватка ослабла. Высвободившись, Пермяков ударил ещё раз. Схватился за шею, ловя воздух. Поднял молоток для нового удара, но Ушаков не двигался.

Качаясь, Пермяков подошёл к лохани с водой. Умылся.

– Quае ferrum non sanat[31]… – пробормотал.

Приложил ещё мокрые пальцы к шее Ушакова. И снова надавил на сверло, принялся неспешно крутить. Сверло легко вошло внутрь черепа.

Пермяков перестал вращать ручку и бережно вытащил инструмент. Слипшаяся в крови костяная крупа навязла в стальной спирали. Во лбу Ушакова зияло ровное круглое отверстие. Доктор взял смоченную в составе тряпицу, приложил к ране.

Веки пациента дрогнули.

Доктор зажёг лампу, вывернул фитиль до конца. Окровавленное, измождённое лицо Ушакова озарилось светом.

Доктор взял пинцет с острыми лопатками и наклонился к просверленной дыре. Отнял тряпку и осторожно ввёл пинцет в череп. Ушаков застонал.

– Ты ещё жив, братец, – сказал доктор.

Пермяков погрузил пинцет глубже, стараясь нащупать пулю. Кончик пинцета царапнул по металлу. Кровь пошла сильнее. Наконец Пермяков ухватил и извлёк из раны неровный от удара комок свинца.

Пермяков вытер Ушакову лицо, обработал и забинтовал рану. Ушаков открыл глаза и заморгал, глядя в потолок. Пермяков наклонился к нему:

– Слышите меня? Видите? Руки-ноги чувствуете?

Ушаков замычал.

Доктор легко подхватил длинным пинцетом красный комок.

– Держите.

Ушаков взял пулю, с трудом зажал в кулаке.

– Ей-богу, легче медведю зубы драть, – Пермяков ослабил винт и высвободил голову Ушакова из тисков. Отстегнул руку. – Голова болит?

Ушаков опустил и поднял веки.

– Врать не стану, – сказал доктор. – Характер и глубина раны лишь подтверждают скорый паралич.

Ушаков попытался встать.

– Лежите. Всё равно не сможете, – остановил его Пермяков. – Сейчас санитаров позову. Они вас на койку отнесут.

Ушаков с усилием встал. Запустил руку в карман висящего на стуле мундира, вытащил мятые ассигнации. Доктор принял деньги, не считая, положил на стол рядом с инструментами.

Руки Ушакова слушались плохо.

Доктору пришлось помочь ему одеться и застегнуть пуговицы.

Извозчик катил Ушакова по битой мостовой, но тот не чувствовал тряски. Он будто летел над дорогой, не ощущая тела. Лишь пуля тянула карман, не давала подняться в небо.

Странный гул исходил из недостроенного купола Исаакия – то ли ветер, то ли голос. Казалось, всё вокруг ждёт условного сигнала: и запряжённые тройками щегольские экипажи, и люди в лакейских, глядящие в спины своим хозяевам, и театры, и полиция, и Нева.

Ушакову пришло на ум, что они с Исаакием как братья. У обоих купол дыряв. Потом он подумал о Каролине. Было бы совсем некстати, если бы она появилась, когда Ушаков уже вырезал Бошняку глаза. Вышло бы неловко. И всё равно он был рад её приходу и совершенно неуместному маскарадному костюму. «Ботаника спасла Белая дама». Чем не заголовок для статьи? Раньше он искал в газетах описания своих деяний. Но об оставленных им строчках Пушкина в них не было ни слова. А ведь они были очень важны. Они были важны и теперь, когда простые, уложенные в рифму мысли могли наконец овладеть обществом и исцелить государство. А времени на исцеление становилось всё меньше. Со временем всегда так.

Стало темнеть – Ушаков подъезжал к месту своего обитания. Для себя он называл его изнанкой человеческого мира, чтобы хоть как-то оправдать его существование. Даже если Ушаков возвращался домой днём, вокруг становилось темно. Он видел тусклый свет в окнах. Солнце продолжало гореть на чёрном небе фиолетовым глазом. И снова выползали скользкие, похожие на людей твари. Доктор Пермяков утверждал, что это последствие ранения и душевное настроение. Но Ушаков был уверен, что некоторые улицы Санкт-Петербурга живым существам не дано разглядеть.