Александр Гончаров – Последний видеосалон на окраине галактики (страница 4)

Лео, не отрываясь от калибровки объектива, лишь кивнул в сторону полки с боевиками.

– «Кровавый спорт», – сказал он коротко. – Ван Дамм. Финал. Искр будет достаточно.

Грузчики, довольно переглянувшись, громко топая своими тяжелыми ботинками, прошли вглубь зала, устроившись на задних рядах, чтобы было просторнее для их эмоциональных реакций. Они сразу начали спорить, кто кого мог бы победить в реальном бою, их голоса сливались в громкий, оживленный гул. Их присутствие было как струя холодного, свежего ветра в затхлой атмосфере салона. Они не ценили кино, они его потребляли, с жадностью и восторгом, и в этом была своя, дикая правда.

Потом пришла Мария, пожилая женщина, когда-то работавшая биоботаником на одной из закрытых агростанций. Она всегда приходила одна, тихо садилась в углу и смотрела старые мелодрамы и классические мюзиклы. Ее глаза, обычно потухшие и печальные, в лучах проектора оживали и начинали блестеть. Она не плакала, она просто смотрела, и по ее лицу было видно, как она заново переживает какие-то моменты своей собственной, давно утраченной жизни. Для нее салон был машиной времени, возвращавшей ее в те дни, когда мир казался проще, а любовь – вечной.

Но самой загадочной фигурой был, безусловно, тот, кого все называли «Молчуном». Он появился в дверном проеме беззвучно, как призрак. Его прибытие не сопровождалось ни скрипом двери, ни шарканьем шагов. Он просто возникал там, заполняя проем своим высоким, неестественно худым силуэтом. Он был инопланетянином, его видовая принадлежность была неизвестна, а может, просто никого не интересовала на «Окраине-7». Он носил длинный, потертый плащ с капюшоном, который скрывал черты его лица, оставляя на виду лишь длинные, тонкие пальцы сероватого оттенка, больше похожие на щупальца. Он никогда не говорил. Ни слова. Ни звука.

Он платил, молча протягивая Лео маленький, отполированный до блеска кусок металла, который здесь принимали как валюту. Затем он направлялся в самый дальний, самый темный угол зала, где два кресла стояли друг напротив друга, разделенные маленьким столиком. Он садился спиной к стене, замирая в полной неподвижности. И смотрел. Он приходил только на фильмы ужасов. Старые, с кукольными монстрами, с самодельными спецэффектами, с густым, почти осязаемым атмосферным страхом. Когда на экране появлялось нечто пугающее, его длинные пальцы слегка шевелились, а под капюшоном, если присмотреться, можно было уловить слабое мерцание – возможно, свет экрана, отражавшийся в его глазах, а может, что-то иное. Что он находил в этих примитивных, по меркам Галактики, картинах? Утешение? Ностальгию по чужому прошлому? Или нечто большее? Лео иногда ловил себя на мысли, что «Молчун» понимает эти фильмы на каком-то более глубоком, сущностном уровне, чем все они, люди.

И наконец, под вечер, когда зал уже был наполнен, приходила она. Зора. Бывшая пилотка-дальнобойщица. Ее появление всегда ощущалось заранее – по легкому изменению давления в воздухе, по тому, как затихали на мгновение даже грузчики. Она входила не как Яков, не как «Молчун», а с чувством собственного достоинства, с легкой небрежностью человека, который знает себе цену, даже если этот мир эту цену забыл. На ней была потертая, но качественная кожаная куртка пилота, на левом плече – едва заметная нашивка с логотипом давно обанкротившейся транспортной компании «Звездный Путь». Ее волосы, седые у висков, были собраны в небрежный пучок. В глазах стояла усталость, но не та, что у Якова, а усталость орла, посаженного в клетку.

Она не спрашивала, что сегодня. Она подходила к стойке, ее взгляд скользил по полкам, и она просто говорила: «Вот это». Ее выбор всегда был безупречен. То мрачный нуар, то эпическая фантастика, то странная, ни на что не похожая артхаусная лента, которую никто, кроме нее, смотреть бы не стал. Она брала свою кружку с кофе – настоящим, земным, который она каким-то чудом доставала и делилась с Лео, – и садилась на высокий барный стул у дальней стены, откуда был виден и экран, и весь зал. Она не погружалась в фильм полностью. Она наблюдала. За кадром, за реакцией людей, за игрой света и тени. Для Зоры «Фобос-Драйв» был не убежищем, а скорее пунктом наблюдения. Последним местом, где она еще могла видеть искренние, не симулированные эмоции.

И вот салон был полон. Воздух стал густым от смешения запахов: машинного масла, пота, старой бумаги, кожи, пыли и легкого, едва уловимого аромата кофе от Зоры. В зале царил гул приглушенных разговоров, предвкушения, шелеста одежды. Лео выключил основной свет, оставив лишь несколько дежурных ламп у пола, освещавших проходы мягким синим свечением. Луч проектора прорвал темноту, ударив в экран ослепительно белым светом. Начинался сеанс.

В этот момент «Фобос-Драйв» переставал быть просто помещением на ржавой станции. Он становился космическим кораблем. Каждый зритель в своем кресле – пассажиром, забравшимся на борт. А на экране разворачивалась карта звездного недалекого прошлого, по которому они все вместе отправлялись в плавание. Яков замирал, его лицо озарялось отблесками космических битв. Грузчики вскрикивали и хлопали друг друга по плечам в такт ударам на экране. Мария тихо улыбалась, глядя на танцующих Джинджер Роджерс и Фреда Астера. «Молчун» оставался недвижим, но казалось, что сама тьма вокруг него сгущалась и пульсировала в такт ужасу на пленке. А Зора, отхлебывая кофе, с полуулыбкой наблюдала за всем этим, и в ее глазах, помимо тоски, проскальзывало что-то теплое, почти отеческое.

Лео стоял у проектора, спиной к экрану. Он не смотрел фильм. Он смотрел на них. На своих зрителей. На призраков «Окраины-7», которых он накормил, напоил и дал им кров. Он видел, как на их лицах, изможденных жизнью на краю Галактики, проступали настоящие, живые эмоции. И в этот момент он понимал, что его дело, его тихая война с забвением, имеет смысл. Он был не просто хранителем кассет. Он был хранителем их душ. И пока луч проектора резал темноту, а призраки с пленки танцевали на белом полотне, в этом умирающем уголке Вселенной теплилась жизнь. Настоящая, неоцифрованная, аналоговая жизнь.

Следующий цикл станции «Окраина-7» ознаменовался фазой так называемого «ночного прозябания». Это был не сон, а скорее состояние анабиоза, когда основные системы переходили на энергосберегающий режим, искусственная гравитация едва ощутимо слабела, придавая походке обитателей легкую, пьянящую невесомость, а свет в коридорах тускнел до минимума, окрашивая мир в глубокие синие и фиолетовые тени. Именно в эти часы просыпалась иная, подпольная жизнь станции. И Лео, как хищник, выходивший на ночную охоту, был ее частью.

Его уход из «Фобос-Драйва» был ритуалом. Он дожидался, пока последний зритель, медленно и нехотя, как будто покидая теплую постель, выйдет в синеву ночного коридора. Затем он проводил пальцами по корпусу главного проектора, словно гладя спящее животное, и выключал его. Гул, бывший саундтреком его жизни, стихал, и наступала тишина, теперь уже пугающая своей абсолютностью. Он запирал дверь на механический замок с толстым стальным засовом – пережиток времен, когда доверять автоматике на «Окраине-7» было себе дороже. Ключ, тяжелый и фигурный, он прятал в потайной карман своих поношенных штанов.

Его путь лежал вниз, в самое чрево станции, в сектора, обозначенные на схемах красным цветом и пометкой «СТРУКТУРНО НЕСТАБИЛЬНО» или «ВЕНТИЛЯЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ». Он шел по бесконечным лестницам, чьи ступени пружинили под ногой, предупреждая скрипом о своей ненадежности. Воздух здесь был другим – холодным, влажным и густо пахнущим озоном от искрящих где-то в темноте проводов, затхлостью стоячей воды, скапливавшейся в технических колодцах, и едкой, химической горечью, источник которой Лео предпочитал не знать. Стены местами были липкими от какого-то непонятного налета, а с потолка свисали гирлянды оптоволоконных кабелей, выдранных кем-то на сувениры или для перепродажи.

Барахолка «У Старой Крысы» не была официальным рынком. Это было стихийное образование, словно раковая опухоль, разросшаяся в заброшенном грузовом ангаре на стыке секторов H и K. Ангар был огромным, его своды терялись в темноте, где лишь изредка мигали аварийные огоньки, отмечавшие места былых стыковок. Когда-то здесь разгружали целые корабли, теперь же пространство было хаотично заставлено ларьками, палатками, просто грудами товаров на разостланных на полу брезентах. Освещение обеспечивалось переносными лампами на аккумуляторах, которые отбрасывали резкие, нервные тени, искажая пропорции и создавая ощущение постоянного движения, даже когда вокруг никого не было.

Звуковой фон был оглушительным. Гул сотен голосов, спорящих, торгующихся, рассказывающих байки, смешивался с шипением портативных генераторов, треском коротких замыканий, скрежетом металла и доносящейся откуда-то с верхнего уровня визгливой музыкой, которую кто-то пытался слушать на древних колонках. Воздух был густым и сложным, как дорогое вино, но с совершенно противоположными коннотациями: запах жареного в масле синтетического протеина, дым дешевых сигарет, ароматы десятков видов специй, привезенных с разных уголков Галактики, сладковатая вонь гниющей органики и вездесущий, как всегда, запах ржавчины и человеческого пота.