Александр Голодный – Без права на жизнь (страница 18)
— Что-то нашел, что-то сделал сам, сэр Кент.
Холеная рука ложится на папку.
— Это тоже отремонтировал ты?
— Да, сэр Кент. На папке слетела застежка молнии. Я разогнул и снял стопор, вправил молнию. Мой друг отполировал папку тряпочкой с кремом.
— Каким?
— Для рук, сэр Кент, другого не было.
— В натуре, гонит.
Боров выкладывает на стол зажигалку.
— А это ― гонит?
Очки.
— Гонит?
Встаёт, трещит застежкой ремня:
— Нехилый гон получается, а, Лом?
Кент рассматривает очки.
— Как ремонтировал?
— На очках была сломана дужка, сэр Кент, и выпадало стекло. Оправу аккуратно выправил, стекло перестало выпадать, вывинтил винт крепления дужки, поставил целую дужку от других очков.
Боров одобрительно кивает. Продолжаю:
— В зажигалке, сэр Кент, сточился кремень, согнулась пружина. Я взял детали от другой, заменил. В ремне испортилась возвратная пружина. Разобрал застежку, поставил похожую пружину от авторучки, отшлифовал кнопку, собрал. Также отполировали.
— Ты сейчас назвал несколько специальных слов. Откуда их знаешь?
— Я не могу сказать, сэр Кент. Знаю, но откуда ― не помню.
— А как ремонтировать, откуда знаешь?
— Не помню, сэр Кент. Вижу сломанную вещь и понимаю, как она устроена и как её ремонтировать. Само в голове всплывает.
— Да гонит он, Кент. Помню, не помню. Фуфло.
— Ты так думаешь, Лом? Зомбак, руки покажи.
Протягиваю руки, поворачиваю.
— Ничего не видишь?
— А хули там видеть? Грабли как грабли.
— Они чистые, Лом. И ногти подстрижены. На лицо его посмотри.
— Ну, рожа.
— Он выбрит. Чем одеколонился, Зомбак?
— Лосьон «Олд мэн», сэр Кент.
— А ещё он причесан. Расчёска где?
Достаю, показываю расчёску.
— Хорошо. Когда стирал майку и рубашку?
— Вчера, сэр Кент.
Допрос прерывает стук в дверь и появление ещё одного законника. По-моему, Вялый.
— Нашли, сэр Кент.
На стол ложится ветровка Лупеня и его дубинка. Сердце дает сбой.
— В нычке у крыс на продуктовой нарыли. Барахло Лупеня в кровянке в куче зарыли, уроды опущенные. Там и место есть, где его кончали ― мусор перерыт, с кровью.
— Как нашли?
— У крыс один покоцанный, тряпками замотан (оп-па! По-моему, я знаю, кто под раздачу попал). Парни начали шмонать реально и нашли.
— Что крысы говорят?
— А что базарить? Отмазывались, ну парни их и забили.
— Нахера? Как узнать теперь: кто такие, почему Лупень один поперся?
— Да чё там узнавать… Они из наших бывших, из опущеных. Лупень их знал, да и мы тоже.
— Та-а-ак. Под кем ходили?
Вялый виновато смотрит на Лома.
— Ясно. Выйди пока, Вялый, подожди за дверью.
Помявшись, бандюк добавляет:
— Нычки у них богатые были. Бухла много, курево. У нас пока сложено.
— Не зря братва базарила, что Лупень нычки дохляков шерстит. А один шмонал, чтобы не делиться.
— Помолчи, Боров. Вялый, выйди.
Жёсткий, отдающий ледяным холодом, властный взгляд Кента упирается в Лома.
— Косяк на тебе, старшина. Твой бык, ты за него отвечаешь.
— Кент, да че…
— Я так сказал, и по закону так. Все, решено.
Взгляды возвращаются ко мне. Кент звенит колокольчиком, заглядывает охранник.
— Нюхач пришел?
— Да, сэр.
— Пусть заходит.
— У него вещи в мешках.
— С вещами.
— Да, сэр Кент.
Входит смутно знакомый законник, бандюки вносят… Да, попал. Это наши вещи.
— Твоё, Зомбак?