Александр Глушко – Кинбурн (страница 65)

Поняв, что перед ними не рядовой военный, казаки начали подниматься.

— Не надо, сидите, — остановил их Суворов. — Солдату после похода надлежит отдохнуть. Сколько верст проскакал за сутки? — обратился он к высокому, крепкого сложения черноусому казаку, стоявшему рядом.

— Девяносто, ваше благородие.

— По песчаным дорогам! Помилуй бог, сам Суворов позавидовал бы такому переходу. — Он смерил восхищенными глазами стройную фигуру молодого казака. — Твое имя?

— Андрей, ваше благородие. — И добавил: — Чигрин.

— Из волонтеров?

— Так точно.

— Что ж, послужим вместе отчизне. Не отдадим Кинбурн варварам? — обратился уже ко всем.

— Не отдадим! Как можно? — дружно ответили казаки.

— Правильно. Били мы турков в поле, побьем и на море. А теперь отдыхайте. На заре — в седло.

— Кто он? С кем мы говорили? — загомонили казаки, как только маленькая фигура незнакомца растаяла в темноте.

— Офицер, кто же еще.

— Никогда не видел его в нашем полку.

— А что ты вообще видишь, кроме своего жеребца?

— Ничего вы не поняли, — поднял голову с переметных сум, на которых, казалось, крепко спал, старый, седобровый казак. — Так это же был Суворов, генерал-аншеф наш.

— И такое скажете, дядька, — снисходительно улыбнулся приземистый рассказчик. — Откуда бы он здесь взялся?

— А Суворов всюду успевает, появляется там, где его и не ждут. Я его еще с той кампании помню.

— Когда это было?

— Э-э, сынок, время, как сон для нас, бежит — на коне не догонишь. Будто вчера Туртукай брали. Александр Васильевич тогда каждого из нас лично благодарил за удар с фланга по спагам[118]. Я его сразу узнал. Такой же порывистый, как и был.

— Неужели сам генерал-аншеф? — никак не могли поверит казаки. — А мы — «ваше благородие».

— Не переживайте, — успокоил их старый воин, — хотя Александр Васильевич по чину и генерал-аншеф, но в душе — солдат.

Возвратившись к рыбацкой избушке, Суворов лег на расстеленную ординарцем попону и сразу же крепко уснул. А через три часа, когда еще только рассветало, два всадника уже скакали вдоль берега моря в сторону Кинбурна.

Встретив Суворова, генерал-майор Рек подвел его к невысокому кирпичному зданию с толстыми стенами.

— Ваша квартира, Александр Васильевич. Зайдете?

— Помилуй бог, там же как в склепе, — категорически отказался Суворов. — Велите поставить мне шатер. Вон там, возле плаца, — указал рукой.

— В шатре опасно, ваше сиятельство, — попытался возразить Рек. — Здесь постреливают.

— А где вы видели, чтобы на войне не стреляли? Зато услышу, что обо мне будет говорить очаковский паша, — ответил Суворов.

Они осмотрели цитадель с пушками, прикрывавшими крепость со стороны лимана, побывали на двух бастионах в восточной части Кинбурна и по земляному валу, который тянулся вдоль морского берега, вышли на противоположную сторону, откуда виднелась острая стрелка песчаной косы.

— Эта, западная, часть крепости хуже всего укреплена, — объяснил Рек. — Здесь только вал, ров и три ложемента[119] поперек косы.

— Значит, отсюда и будем ждать нападения, — сказал Суворов. — Юсуф-паша не хуже нас с вами видит ахиллесову пяту Кинбурна.

Он достал из кармана мундира подзорную трубу и начал рассматривать в нее противоположный берег лимана. Слева, в море, будто огромный корабль без мачт, возвышался остров Березань. За ним белела длинная и узкая песчаная коса. Справа обрывались над водой глиняные кручи, на которых грозно щерились бастионами высокие каменные стены Очакова. Внизу, с морской стороны крепости и в лимане, стояла флотилия. Суворов насчитал три линейных корабля, фрегат, бомбардирский бот и около тридцати меньших судов — шебек, галер, вооруженных пушками фелюг[120]. И этих кораблей было достаточно, чтобы решиться на штурм Кинбурна. Но Суворов был уверен, что турецкий адмирал Гасан Джезанрли, узнав о последствиях бури на Черном море, обязательно приведет под Очаков из Варны свою главную эскадру. Тогда силы Юсуфа-паши утроятся. Но привыкать ли ему, генерал-аншефу, к вражеским силам, превосходящим в три, а то и в пять раз?

Несколько шебек под полными парусами курсировали посередине лимана, но ни одна из них не подходила близко к Кинбурну.

— Ночью подкрадываются, — сказал Рек. — Караульное помещение возле восточных ворот ядром разрушили, на пекарне полкрыши снесли. Есть раненые.

— Надо проучить наглецов, отбить у них желание играть с нами, как кот с мышью, — резко ответил Суворов.

Генерал-аншеф отменил смотр гарнизона на плацу. Они без того знал: наберется не более тысячи семисот штыков. Он посетил казармы, заглянул в солдатские палатки. Наставлял мушкетеров: заряжать ружья быстро, стрелять метко, беречь пули.

— Трое нападут, — говорил оживленно, — первого заколи, второго достань пулей, третьего штыком прикончи. Коли один раз, скидывай басурмана со штыка, коли другого! Коли третьего! Богатырь заколет и полдюжины, а я видел и больше кололи. Варвары боятся наших атак, а испугал врага — считай, что победил его.

Вечером прибыл с обозом Прошка. Как всегда, начал ворчать:

— Не могли, ваше сиятельство, в доме поселиться. Дрожи теперь за вас. Не доведи господи, пуля или бомба какая-нибудь турецкая. Насквозь прошьет ведь.

— Ты меньше говори, — оборвал его Суворов, — а занеси поскорее в мой шатер сундучок с бумагами и стол походный, стул. Работать буду. Да сена приготовь кинбурнского, — кинул вслед. — Не спать же мне на голой земле.

Он открыл обитый медными полосами сундучок, внесенный в его шатёр Прошкой. Сверху лежало несколько писем от Попова и последнее от его Суворочки, дочери Наташи из Смольного института благородных девиц. Получил его еще в начале августа, и все не выпадало времени ответить. После того как назначили командовать тридцатитысячным корпусом, который должен был оборонять Херсон, Кинбурн и поддерживать войска в Крыму, по нескольку суток не покидал седла. Сам проверял, как сооружаются земляные батареи на островах в гирле Днепра, редуты и ретраншементы возле лимана, отдавал распоряжения, какие эскадроны, казачьи сотни и пехотные полки переправить на полуостров. Вел переписку с Поповым, Потемкиным и контр-адмиралом Мордвиновым. И вот теперь, прибыв в Кинбурн, мог наконец отвести душу, спокойно поговорить на бумаге с дочерью.

Достав из сундучка бронзовую дорожную чернильницу и чистый лист, Александр Васильевич вспомнил о пере морского орла, которое так неожиданно попало ему в руки в урочище Кезлагач. Суворов вынул его из кармана кафтана и, заточив, начал писать:

«Дорогая Наташа!

Ты меня так утешила письмом, что я плакал. Кто тебя такому красному слогу учит? Боюсь — меня перещеголяешь!»

Генерал вспомнил, как дочь еще в пятилетнем возрасте, приезжая с матерью к нему в дивизию, любила носиться босиком с сельскими детьми по лугам, собирать полевые цветы.

«Ай, Суворочка! — продолжил он. — Сколько у нас салата, жаворонков, стерлядей, воробьев, цветов! Волны бьют в берега как из пушек, и слышно, как в Очакове собаки лают и петухи поют. Посмотрел бы я на тебя в белом платьице! При свидании не забудь рассказать мне историю о великих мужах древности! Голубушка Суворочка! Целую тебя! Рад говорить с тобой о героях. Научись им следовать».

Представил, как Наташа будет читать это письмо, ее быстрые, искристые глаза, и уже более веселые, полушутливые строчки легли на бумагу:

«А какой по ночам в Очакове вой: собаки поют волками, коровы охают, волки блеют, козы ревут! Я сплю на косе — она далеко в море ушла. Гуляю по ней и слушаю, как турки говорят на своих лодках, и вижу, как они курят трубки. А лодки у них такие большие — иная с ваш Смольный, паруса с версту, и на этой лодке их больше, чем у вас в Смольном мух, и желтенькие, и синенькие, и красненькие, и серенькие, и зелененькие, да и ружья-то у них величиною с ту комнату, в которой ты спишь с сестрами».

Суворов подумал и хотел добавить, что пишет письмо орлиным пером и что выслал бы ей полевых цветов, да засохнут в дороге, но услышал, как с нарастающим воем пронеслось сверху ядро и глухо бухнулось в противоположном конце плаца. И в тот же миг, откинув полог, в шатер вошел секунд-майор Булгаков.

— Ваше сиятельство, — сказал он взволнованно, — турецкие шебеки подошли к полуострову и начали обстреливать крепость.

— А где комендант? — спокойно спросил Суворов.

— На северном фасе, возле пушек.

— Тищенко! — крикнул генерал-аншеф.

По ту сторону шатра послышались быстрые шаги.

— Найди подполковника Саева, — велел ординарцу, — и скажи, чтобы поднимал сотню.

— Шебеки, ваше сиятельство, — неловко произнес секунд-майор, — боятся приближаться к берегу, стреляют по Кинбурну с изрядного расстояния.

— Не важно, хоть варвары и кидают свои чугунные кегли с воды, мы все равно достанем их сабелькой, — заговорщицки подмигнул ему Суворов, выходя из шатра.

В лимане снова прогремели пушечные выстрелы. Возле вагенбурга[121] вспыхнул стожок сена. Одно ядро с шипением плюхнулось в ров.

— Как думаешь, почему Юсуф-паша затеял этот ночной фейерверк? — спросил Александр Васильевич у Река, которого застал на батарее, ведшей огонь по почти невидимым в темноте турецким кораблям.

— Хитрит, ваше сиятельство, — ответил генерал-майор. — Я еще не разгадал его намерений, но две мушкетерские роты держу наготове.