Александр Глушко – Кинбурн (страница 67)

Вряд ли кто обратил внимание тогда на его слова. Но на следующее утро весь экипаж галеры был поднят на ноги сигналом боевого похода. Напротив кинбурнской крепости снова вытягивался в линию длинный строй турецких кораблей.

Стоя на мостике, Ломбардо сам отдавал команды. Галера быстро снялась с якорей и под парусами и на веслах понеслась в гирло лимана.

Все было как и десятки раз во время учебных выходов: придавали кораблю самую большую скорость, делали крутые повороты на левый, на правый борт, лавируя против ветра... И все-таки на этот раз Бондаренко испытывал необычное волнение. Все ближе и ближе гремели пушечные залпы, и Петро понимал, что каждый из них может в щепки разнести и испепелить их небольшую, хотя и быстроходную галеру. Если раньше он не думал о смерти — «вражеский парусник» (островок, пустой бочонок на якоре) «стрелял» условно, — то теперь она была совсем близко, дышала на него сожженным порохом, холодила душу свистом ядер и бомб. Как бы ни утомляли его учебные выходы в лиман, Бондаренко всегда был уверен, что рано или поздно они вернутся к своей пристани. Нынешнее же утро могло быть последним в его такой еще короткой жизни.

До турецких кораблей оставалось не более мили. Хорошо видно было, как стволы их пушек извергают огонь и дым, а от залпов дрожат высокие корпуса. Что они с единственным единорогом[124] и шестнадцатью трехфунтовыми пушками сделают против линейных кораблей или даже фрегатов? Петро содрогнулся от мысли о быстрой и неминуемой гибели их галеры: они направлялись в самую середину вражеской флотилии. Он пока еще не догадывался, что затеял Ломбардо, ведь другие галеры и фрегаты так и стоят на якорях. Они одни пренебрегли категорическим запретом контр-адмирала и шли на верную смерть, в самое пекло, под огонь доброй сотни пушек.

И вдруг, когда до турецких парусников можно было дойти одним галсом, прозвучала команда: «Втянуть весла, убрать с носовой части и бортов галеры все пушки, гренадерам и экипажу спуститься вниз и зарядить ружья!»

Свежий ветер наполнял паруса, и галера, приближаясь к вражеским кораблям, почти не сбавила скорость. Держа на изготовку заряженное ружье, Петро уже видел турецких матросов на палубах кораблей и удивлялся, почему оттуда не стреляют, почему некоторые шебеки и канонерские лодки удирают от галеры? Позднее, когда закончится этот удивительный поединок между их небольшим судном и вражеской флотилией, он узнает, что турки, не увидев на галере ни одного человека и пушек, приняли ее за брандер, то есть начиненный взрывчаткой парусник, столкновение с которым привело бы к неминуемой гибели любого корабля. Напуганные вчерашней катастрофой, их капитаны отдавали команды немедленно отходить от крепости, держась подальше от страшной галеры-«брандера».

Но тогда, когда «Десна» стремительно приближалась к вражескому фрегату, Бондаренко это и не предполагал. Он только смотрел на высокий борт корабля, темные отверстия пушечных портов и старался отогнать от себя жуткую мысль, что сейчас оттуда вырвется уничтожающий огонь и его не станет, как не станет гренадеров, матросов, стоящих, как и он, с ружьями на изготовку в ожидании команды к стрельбе. Когда же она прозвучала, прицелился в высокого турка, который, пригнувшись, торопливо заряжал ружье. Избрал его, чтобы не промахнуться, попасть, но в последний миг, когда нажимал уже на спусковой крючок, турок ловко спрятался за толстой бизань-мачтой. Или, может, ему так показалось. В грохоте ружейного залпа Петро не услышал собственного выстрела. Только толкнуло широким прикладом в плечо да обожгло лицо горячей волной.

Ружейный залп с галеры был таким неожиданным, что турецкие матросы, бомбардиры, которых миновали пули, в панике забегали по кораблю. На окровавленной палубе лежали десятки убитых, раненых. Без ветра обвисли паруса фрегата, горел трехугольный стаксель[125] перед фок-мачтой.

Увиденное поразило и ошеломило Петра Бондаренко. Он стоял, будто окаменелый, и только когда над головой полетели, шипя и сверкая искрами, брандскугели[126] с турецких литейных кораблей, стал приходить в себя. На турецком фрегате тоже опомнились, погасили пожар и начали стрелять зажигательными ядрами по «Десне»; которая, отбиваясь, шла к Кинбурну. Однако вражеские корабли, строй которых был нарушен дерзкой атакой галеры, уже не могли причинить ей вреда.

Возбужденный, довольный своей победой, мичман стоял на носу галеры. Бондаренко видел сбоку его смуглое лицо, тонкий с горбинкой нос. Ломбардо оживленно говорил о чем-то с сержантом-артиллеристом, но вдруг покачнулся и порывисто приложил ладонь к уху. Сквозь растопыренные пальцы побежали струйки крови. Сержант мгновенно подхватил командира, но тот отстранил его свободной рукой. Держа ладонь возле раненого уха, быстро пошел на корму, в свою небольшую каюту.

Через полчаса галера уже бросила якорь под стенами Кинбурна. С крепостной батареи ей салютовали артиллерийскими залпами.

На берегу шлюпки с экипажем «Десны» встречал сам генерал-аншеф. Он обнял и трижды, по русскому обычаю, расцеловал отважного мичмана.

— Вот пример, достойный подражания! — обернулся он к офицерам крепостного гарнизона, стоявшим позади. — Смелость, внезапность, натиск — и варвары ретируются. Спасибо вам, богатыри! — обратился к матросам и гренадерам «Десны». — Сегодня вы доказали, что можно бить османцев не только на суше, но и на воде. Враг дрогнул перед вами.

Он снова взглянул острыми глазами на Ломбардо, у которого была перевязана белым шарфом голова.

— А вам, мичман, надо немедленно обратиться к штабс-лекарю. Пошептал все-таки вам на ухо Юсуф-паша.

— Пошептал, ваше сиятельство, — улыбнулся Ломбардо, — только мне одному, а нас слышали все.

После обеда Тищенко известил Суворова о прибытии офицера от Мордвинова.

— Что ж, пускай заходит, — сказал Александр Васильевич.

В шатер, наклонив голову, вошел высокий, стройный штабс-капитан.

— Контр-адмирал велел мне, — сказал он, поздоровавшись, — арестовать командира галеры «Десна» за нарушение его приказа, непослушание и самовольный рейд в гирло лимана для боевых действий.

Лицо Суворова покрылось розовыми пятнами.

— Передайте его превосходительству, — сказал он с гневным блеском в глазах, — что я отменяю арест. Шевалье Ломбардо заслуживает не наказания, а чина лейтенанта. Он смело атаковал турецкую флотилию вплоть до линейных кораблей, бился с ними, как настоящий герой, и нанес варварам большой урон. — Александр Васильевич помолчал и, глядя прямо в лицо растерявшемуся штабс-капитану, добавил: — Напомните контр-адмиралу, что я жду активных действий вверенной ему эскадры под Кинбурном. Как стоянием крепости не возьмешь, так и на якоре далеко не уплывешь. Пора бы уже усвоить эту простую истину. Я вас больше не задерживаю, — кивнул посланцу Мордвинова.

За крепостными воротами штабс-капитан догнал группу мушкетеров, направлявшихся к вагенбургу. Солдаты переговаривались на ходу. И снова он услышал восторженные слова о поединке стремительной «Десны» с турецкими кораблями. Здесь все говорили об этом. «Но что я скажу контр-адмиралу?» — с грустью подумал штабс-капитан, пришпоривая коня.

Петро тоже видел офицера, скакавшего с вестовым. Но он не обратил на него внимания. В мыслях был еще там, на лимане, в первом своем бою. До сих пор еще перед глазами у него стояли нацеленные на них тупые стволы пушек, здоровенный турок, который с перепугу, наверное, никак не мог зарядить ружье, кровь, трупы... Они ужасали его еще и сейчас. Смерть была рядом, и душа не мирилась с ней, сжималась, болела. Но краем глаза Петро замечал на себе любопытные и даже завистливые взгляды мушкетеров, казаков, проезжавших на конях мимо. Некоторые из них громко приветствовали матроса с «Десны». И то неожиданное внимание к нему как герою волновало Петра, согревало душу каким-то необычным теплом. Он как бы со стороны, с расстояния посмотрел на себя и, возможно впервые за много лет, остался доволен.

Жизнь его обретала смысл. Теперь он наверняка знал, ради чего скитался, прошел такой длинный, тяжелый, иногда невыносимый путь на галере. Все, что было в его жизни до сегодняшнего боя, казалось несущественным, вроде бы ненастоящим. Колебания, сомнения уступали место уверенности. Он словно бы вышел из темноты на дневной свет, где все предметы воспринимались четче, выразительнее, легче, свободнее дышалось и думалось. Петро понимал, конечно, что в бою не отличился особым мужеством. Хотя виду и не подавал, а все-таки боялся внезапной смерти. Он не сгибался перед врагом, не втягивал голову в плечи от страха, твердыми руками держал ружье у плеча, хотя мурашки и бегали по спине. Но об этом знал только он. Здесь же, в Кинбурне, видели в нем храброго матроса, одного из немногих смельчаков, которые совершили на воде настоящий подвиг. И, ощущая на себе любопытные взгляды защитников крепости, Бондаренко вырастал в собственных глазах, ведь это же и от него бежали турецкие корабли, значит, он здесь нужен.

Мимо на конях шагом проехали казаки. Над головами покачивались тонкие, длинные пики, с кожаных поясов свисали кривые, похожие на турецкие ятаганы, ножи. Бондаренко скользнул глазами по всадникам, и его словно прострелило насквозь. Перехватило дыхание. Он остановился.