Александр Глушко – Кинбурн (страница 45)

— Как тяжко на свете жить, Андрей, — вытерла ее Ульяна уголком платка, — вдове с детьми малыми. Хорошо, что помощник, заступник наш вернулся, — приголубила она взглядом Тараса, который уже катал Олеся на спине, бегая из угла в угол. — А то все одними руками, некому и воды из колодца вытянуть.

— А где ваши соседи? — спросил Чигрин. — Что-то я никого не видел на хуторе.

— А их и нет, — ответила женщина. — Уже недели две, как повели всех до единого якобы царицу встречать. У кого была коровенка или вол, должен был с собой гнать. Не слыхали, Андрей, до каких же пор они будут встречать? Уже и хаты их пообрастали бурьянами, а их все нет. Живу с детьми как на пустыре. С той лишь разницей, что волки не воют.

Она рассказала Чигрину, что и ее хотели сорвать с места, но Лукийка заболела, таяла на глазах, как воск. Управитель смилостивился: оставил на хуторе, приказав каждый день являться в экономию. А она и не перечила — надо же было детей кормить. Собственную нивку некому обрабатывать, вот и приходится носить помещику свои руки за кое-какой харч да старые тряпки.

Тупой болью отзывалось в груди Андрея каждое слово этой раньше времени поседевшей женщины, которая, потеряв кормильца своих детей, вынуждена была подчиняться панскому управителю и у которой слез уже не осталось от горя. И словно бы уменьшились, ушли куда-то на второй план собственные несчастья и страдания. Была сила в руках, мог постоять за себя. А этим людям приходилось полагаться лишь на чью-то милость и ласку. После ужина начал собираться в дорогу. Высыпал на стол все деньги, которые у него были, обнял Тараса.

— Куда же это вы, Андрей, на ночь глядючи? — всплеснула руками Ульяна.

— А ночь для волка и степняка — мать родная, — попробовал было отшутиться Чигрин.

— Дорога неблизкая, темно, можно заблудиться, — обеспокоенно посмотрела на него женщина.

— Конь с дороги никогда не собьется, если хоть раз проскакал по ней, — успокоил ее Андрей. — Доверюсь ему, потому что до утра должен быть на месте. Такой уговор.

— Понимаю, — с сожалением произнесла Ульяна. — Что ж, поезжайте с богом. До конца века своего буду помнить вашу помощь и ласку к сыну. — Она перекрестила Андрея, наклонила обеими руками его голову и поцеловала в лоб.

— Прощайте, — поклонился он женщине, — появится возможность — наведаюсь.

— Прощайте, будем рады всегда.

Когда Чигрин вышел во двор, на небе уже мерцали звезды. Он оседлал коня и не мешкая поскакал по тропинке, ведшей на знакомую дорогу. Но возле степной кринички не стал сворачивать влево, к Днепру, а поехал через ложбину прямо, к помещичьей экономии. Андрей не сказал Ульяне о страшной мести, которую замыслил, слушая ее горькую исповедь. Это намерение начало вызревать в нем еще тогда, когда увидел с холма темные строения и скирды на горизонте. У него было за что сквитаться с Мовшиным. Слова женщины только подстегнули его. Наконец он может сполна отплатить коварному пану и за смерть Прищепы, и за горе вдовы Ульяны, и за собственное унижение. Огниво и трут всегда держал при себе. А свежий ночной ветерок только поможет разгореться жаркому пламени.

Чигрин подгонял коня, стискивая каблуками сапог его упругие бока, словно боялся, что ночь пройдет, а он не успеет сделать задуманное. Наконец впереди показались темные приземистые крыши амбаров и сараев. Андрей подобрал повод узды, прислушался. Громко трещали кузнечики в траве. Тявкнула и умолкла дворняга, будто тоже прислушивавшаяся к тому, что происходит в степи. Рядом в ложбинке над мелким ручейком росло несколько верб. К одной из них Чигрин и привязал коня. Нащупал в кармане огниво, поднялся пологим склоном к крайнему сараю, за которым виднелась слежавшаяся прошлогодняя скирда сена. Далее тянулись низенькие овины, а за ними (он помнил об этом еще с прошлой осени) стоял под рыжей черепицей дом эконома. Стоило ему лишь раздуть тлеющий фитилек под стрехой, и через полчаса осветилась бы степь.

Андрей прижался к саманной стенке сарая и достал кремень. Побаивался только, как бы собаки не залаяли, не разбудили прежде времени сторожей и челядь. Торопился высечь огонь, поднести его к сухой соломе — пусть горит, уничтожает панское добро. Пока опомнятся, поднимут тревогу, его и след простынет, ищи тогда ветра в поле.

Ослепительно красные искорки брызнули из-под руки. Еще миг — и он разведет такой костер, какого не видывала степь. Представил себе, как будет неистовствовать Мовшин, ища виновных. Его сыщики будут метаться по всем хуторам, вынюхивать, допытываться... И рука с фитилем так и замерла в воздухе. «Что же это я делаю? — обожгла Андрея мысль. — Да они же сразу догадаются, откуда беда взялась». Не за себя боялся — знал, на что идет. Сдерживало другое: вдова могла пострадать, дети ее. Непременно обвинят Тараса в мести за своего отца, и никто не спасет мальчика.

Кончиками пальцев Чигрин погасил фитиль и будто в душе своей унял сильный жар. Даже потемнело в глазах. Равнодушным взглядом он окинул невыразительные в темноте здания экономии и, постояв несколько минут в задумчивости, начал спускаться к коню.

Осторожная лиса, прятавшаяся в траве и тихо подкрадывавшаяся к низенькому курятнику экономии, шарахнулась в сторону от коня, который стремительно пронесся мимо, заглушая топотом копыт беспорядочное стрекотание ночных сверчков.

— Представьте себе, граф, мое положение. — Екатерина не отрываясь смотрела в открытые окна верхнего салона галеры на зеленый берег Днепра, где время от времени появлялись акуратные домики, толпы людей, легкие кавалерийские эскадроны. — От Петербурга и до Киева я думала, что пружины моей империи ослабели. А теперь убедилась, что ошиблась. Действуют. Даже дышать стало легче. Я сплю по восемь — десять часов, ем с редкостным аппетитом.

— На Украине, ваше величество, климат мягче, — объяснил Безбородко.

— О да, — согласилась царица. — Я уже сожалею, что не здесь построен Петербург. Хотя и в этих краях бывает по-всякому... — вспомнила она недавнюю бурю, которая изрядно потрепала их флотилию.

Александр Андреевич Безбородко вошел в кабинет императрицы с утренними сообщениями, депешами послов, поступившими в последнее время, но Екатерина, вопреки обыкновению, даже не взглянула в его сторону.

— Меня заверяли, — продолжала она, не обращая никакого внимания на бумаги в руках гофмейстера, — что берега Борисфена совсем дикие, безлюдные, что здесь живой души не найдешь, а нас встречают сотни поселян. Я вижу, граф, их жилища, скот...

— Край заселяется, — сдержанно ответил Безбородко.

Не мог же он сказать императрице, что стада скота, отары овец перегоняют ночью на новые места, а аккуратные хатки перевозят на волах следом за ними. Много странных черт было у энергичного генерал-губернатора Новороссии Григория Александровича Потемкина. Но обладал светлейший и непревзойденным умением напускать туман. Граф, конечно, догадывался, что это за люди толпились на берегах...

Екатерина открыла табакерку с портретом Петра Первого, поднесла ее к лицу.

— Я вас слушаю, граф, — сказала, вдыхая табак и щурясь от наслаждения. — Чем порадуете?

— Сегодня утром, государыня, — сказал Безбородко, — от генерал-майора Синельникова прибыл курьер. Император австрийский Иосиф Второй не дождался нашей флотилии в Херсоне и выехал навстречу в экипаже под именем графа Фалькенштейна.

— Они что, сговорились? — щелкнула табакеркой царица. — Кому нужна детская игра в жмурки?

— Очевидно, император не хотел привлекать внимание посторонних к своей особе, — высказал предположение Александр Андреевич.

— Я же не прикрываюсь дворянским титулом, — высокомерно взглянула на гофмейстера Екатерина. — Зачем маскироваться?

— Вена побаивается военного столкновения с Турцией, возможно, поэтому император и прибыл к нам инкогнито, — развивал свою мысль Безбородко.

— А что, Порта в самом деле угрожает Австрии? — поинтересовалась Екатерина.

— В Стамбуле, — развел руками Александр Андреевич, — знают о «секретном артикуле» русско-австрийского договора. Поэтому и держат войска на Дунае. Но там всего один корпус. Так, для острастки. Порта сегодня усиленно расширяет свой флот. Капудан-паша Гази-Гасан даже школу открыл в Стамбуле для подготовки навигаторов. Такого еще не было. На турецкие верфи приглашены английские и голландские мастера. — Безбородко полистал бумаги. — Турецкий флот на Черном море уже имеет две тысячи триста пушек.

— Хотят все-таки захватить Тавриду, — вырвалось у Екатерины.

— Прусский министр подстрекает диван, — сказал Безбородко, — склоняет Порту к войне с Россией, обещает даже заручиться помощью шведского двора.

— Принимай великодушно, что делает дурак, — небрежно кинула императрица. — Фридриху-Вильгельму давно пора бы понять, что его министр Герцберг наносит больший вред собственному монарху, чем мне. Мой неистовый кузен Густав скорее сломает свою шею, чем ступит на землю Кронштадта или Петербурга.

— Но турки верят обещаниям, — продолжал Безбородко. — И в последнее время ведут себя весьма дерзко. В Кандии сорвали флаг со здания нашего консульства, в Кинбурнских озерах выбирают в три раза больше соли, чем дозволено договором. Если бы не наша крепость на косе...