Александр Глушко – Кинбурн (страница 41)

После вчерашнего же нагоняя Екатерина до утра не беспокоила его. Он еще повалялся бы на мягкой перине, но непрерывный стук наверху вынуждал вставать. Одевшись, Александр Васильевич поднялся на палубу. В лицо повеяло утренней свежестью, хотя влажный ветер едва-едва надувал паруса галеры. Небо еще было затянуто сероватыми тучами, но на востоке уже сквозь их разорванные клочья прорастали, удлиняясь, розовые солнечные лучи, обещая теплый, погожий день.

На верхней площадке, увенчивавшей жилые павильоны судна, выстраивалась в длинные шеренги охрана императрицы. В первых лучах солнца посверкивали кирасы, широкие бляхи с царским вензелем на гренадерских касках, трепетали плюмажи, звякали вороненые шпоры на генеральских сапогах. Молодые адъютанты с золотыми аксельбантами на левом плече сновали между кают-компанией и площадкой, ловко взбегая по крутому трапу. Флотилия приближалась к Каневу. Впереди на горизонте, окутанные легкой дымкой, темнели высокие холмы. Судовые канониры, как перед боем, открывали орудийные люки в бортах. Снизу потянуло смолистым дымком зажженных фитилей. Почти бесшумно разрезали волны длинные рисованные весла. Следом за флагманом рассекала острым форштевнем воду роскошная «Десна». Справа, почти борт к борту, шла галера Потемкина «Буг». Сам князь в блестящем фельдмаршальском мундире, невероятная стоимость которого стала уже притчей во языцех, возвышался рядом со шкипером на кормовом мостике. Увидев статс-секретаря императрицы, помахал рукой и что-то крикнул. Храповицкий не разобрал его слов. В это время палуба качнулась под ногами — галера сотряслась от пушечного залпа. С каневских гор эхом докатился ответный салют.

К Храповицкому подошел Захар Зотов.

— А я вас разыскиваю, граф, — сказал он, переводя дыхание.

— Что-нибудь случилось? — насторожился статс-секретарь.

— Государыня велела вам, Александр Васильевич, — успокоил его камердинер императрицы, — выразить почтение от ее имени королю польскому. Шлюпка внизу.

Когда Храповицкий подошел к забортному трапу, на откидной площадке уже стояли, переговариваясь, Безбородко и гофмаршал князь Барятинский. Втроем они спустились в длинную, похожую на старинную лодию, шлюпку с кожаными диванами вместо деревянных банок-сидений, и четверо молодых матросов, не мешкая, погребли к берегу.

На каневских кручах стояли королевские войска — драгуны в синих, с серебряным позументом кафтанах, гусары в отороченных мехом и галуном ментиках[80]. Золотым шитьем отливали вальтрапы[81] на высоких седлах, сверкали на солнце начищенные до блеска винтовки, палаши и сабли. С берега доносились звуки музыки. На широких мостках, устланных персидскими коврами, посланцев императрицы дожидалась многочисленная королевская свита. Снова прогремел артиллерийский салют. Еще несколько лодок с прибывшими направились к берегу.

— Король, наверное, надеется, что к нему прибудет сама государыня, — сказал Барятинский. — И мы его разочаруем.

— Не думаю, князь, — с улыбкой ответил Безбородко. — Этот пан хорошо знает нашу императрицу, чтобы надеяться на ее визит.

— Как же тогда состоится их встреча? — с сомнением спросил Барятинский. — Без разрешения сейма король не может ни на один час покидать польские владения, а суда флотилии — это же территория России.

— Придется ослушаться, пренебречь «либерум вето» собственного сейма, — кинув лукавый взгляд в сторону Храповицкого, сказал Александр Андреевич. — Надо же как-то оправдать ему три миллиона злотых, потраченных за два месяца проживания в Каневе.

Матросы умело подвели шлюпку к мосткам. Посланцы Екатерины сошли на берег. К ним приблизился высокий, длиннолицый пан в темно-коричневом сюртуке и со сложенным зонтиком в руке. Храповицкий узнал в нем Станислава-Августа, парсуну которого (он, правда, изображен на ней молодым) видел когда-то в кабинете царицы. Черные, как и на том портрете, глаза смотрели теперь из-под припухших век с глубоко спрятанной грустью. Апатичное лицо пятидесятипятилетнего суверена[82] выглядело усталым.

— Панове, король польский поручил мне представить вам графа Понятовского, — сказал он, чуть-чуть грассируя.

Посланцы удивленно переглянулись.

— Императрица просит ваше велич... вашу светлость, — поправился Безбородко, — быть ее гостем на вице-адмиральском судне.

Король поблагодарил и пригласил в царскую шлюпку двух принцев — де Линя и Нассау-Зигена, которые прибыли на своей лодке, а также графа Витворта и коронного гетмана Тышкевича...

Екатерина встретила Понятовского в просторной кают-компании своей галеры в окружении ближайших придворных.

— Я еще никогда так долго не держал у своих глаз подзорной трубы, — сказал король, как только императрица завела его в свой кабинет.

— Стареешь, Станислав, — с нескрываемой иронией ответила Екатерина. — Не увидеть моих судов, плывущих на виду у всей Европы! Когда-то у тебя было лучше зрение.

— Когда-то... Минуло двадцать три года, — уточнил Понятовский. — Не так уж и мало.

— Подумать только! А я почему-то до сих пор встречаю графа, — уколола его Екатерина и погасила улыбку. — Не понимаю, Станислав, зачем этот маскарад? Ты все-таки король.

— С твоей легкой руки, Катажина, — проникновенно сказал гость, напомнив стареющей императрице об их близких отношениях в молодости. — Но ведь у меня много недругов, и без поддержки...

— В чем? — вскинула брови царица. — Разве мы не защищаем интересы твоего кабинета?

— Мне нужна значительно более сильная армия, — откровенно сказал Понятовский.

— А те полки, которые встречали мою флотилию?..

— Они только и пригодны для парада. Я не могу сегодня содержать и двадцати тысяч из разрешенных тридцати, — пожаловался король. — Сейм постоянно урезывает средства. А оппозиция развязывает себе руки. Северин Ржевусский уже открыто интригует против моего кабинета.

— С оппозицией надо бороться собственными силами, — сухо ответила Екатерина. — Ты думаешь, Станислав, что мое «маленькое хозяйство» причиняет меньше хлопот? Вон Порта никак не уймется, вынуждает нас держать войска на южных границах.

— Мы могли бы действовать вместе, Катажина, — сказал Понятовский. — Польша готова выставить трехтысячный корпус. Если... — сделал он многозначительную паузу, — если, конечно, будет иметь его.

— Россия не собирается нарушать Кайнарджийский мирный трактат, — уклонилась от прямого ответа царица. — Не будем подталкивать и Константинополь.

— Поддержка Речи Посполитой не ухудшит отношения Российской империи с Портой, — стремился заверить ее Понятовский.

Но чем больше он говорил о своем стремлении изменить существующее положение в Польше при помощи петербургского двора, тем сдержаннее вела себя императрица. В ее глазах, казалось, приугасли и те слабенькие искорки, которые светились в начале встречи.

— А не поддается ли, дорогой Станислав, твоя партия самообману? — наконец спросила царица. — Армия армией, но есть и другие силы. — Она пристально смотрела на своего гостя с высокого кресла, похожего на трон в Зимнем, и в этом взгляде король, как это ни странно, прочитывал ответ. Как мало общего было у этой горделивой дамы с оживленной, страстной Катажиной, которую он знал еще великой княгиней, надеялся даже стать ее мужем.

— Мне трудно бороться, — ответил с грустноватыми нотками в голосе, — у оппозиции есть влиятельные покровители в России. Потоцких, великого коронного гетмана Яна Браницкого поддерживает князь Потемкин.

Лицо Екатерины покрылось красными пятнами.

— Не надо, Станислав. Зачем бросать тень на князя? — ответила резковато. — Не было бы у меня Потемкина, сколько слизняков высунуло бы головы из своей скорлупы! А, оставим эти разговоры, — встала она, — пора обедать.

Они вышли из кают-компании с приветливыми улыбками, и придворным могло показаться, что в кабинете монархи обменивались любезностями.

Когда садились в лодку, чтобы отплыть на «Десну», где гостей ждало роскошное угощение, налетела тучка, по тихой воде рассыпались горошинки дождя. Понятовский раскрыл над головой Екатерины шелковый зонтик.

— А вы предусмотрительны, — оценила она этот жест.

— Приходится, ваше величество.

Обед был на сорок персон. Король сидел справа от императрицы, слева — полномочный министр венского двора Людовик Кобенцль. Английский и французский послы занимали места напротив, рядом с Потемкиным. Звенели золотые и серебряные бокалы, громыхали пушечные салюты за тонкими стенами корабельного зала. После каждого залпа подвыпившие гости из свиты короля вскакивали с мест и кричали «Виват!» в честь монархов.

Прием длился до позднего вечера. Когда стихла торжественно-бодрая аллеманда[83], Станислав увидел за спинкой кресла императрицы темнокожего пажа с веером и перчатками. Он встал и тоже начал искать глазами свою шляпу. Екатерина велела пажу найти и подать ее королю.

— Когда-то ваше величество вручили мне значительно лучшую, — сказал он, поблагодарив.

— А разве эта не соответствует графскому титулу? — поняв его намек на корону, с иронией спросила царица.

— В ваших руках, государыня, и стекло становится бриллиантом, — польстил ей Понятовский.

Он умолял гостью остаться хотя бы на день, удостоить его своим присутствием на балу в Каневском дворце. Екатерина отказалась.