Александр Глушко – Кинбурн (страница 40)

Петро тоже слушал музыку, отдаленные голоса, а в голове от усталости будто шмели гудели.

На рассвете (казалось, только прикоснулся щекой к старому тряпью) их растолкали. Флотилия снималась с якоря. Громоздкие суда одно за другим выплывали на середину реки, но и на быстрине двигались медленно. Что-то случилось с погодой в течение ночи. Петро почувствовал, как ноет тело и тяжелеет весло в руках. Иваново лицо тоже оросил пот. Не хватало воздуха. На гребной палубе стояла гнетущая тишина, слышно было лишь, как поскрипывают весла в дубовых кочетах[78] и тяжело дышат люди.

Не прошли и трех-четырех миль, как потерял сознание парнишка лет восемнадцати, орудовавший веслом на второй банке вдвоем с мрачным на вид, молчаливым человеком. Бондаренко заметил, как упала на рукоять весла коротко остриженная голова гребца и он начал сползать на просмоленные доски палубы. Его сосед не растерялся. Мигом подхватил ослабевшего и, слегка поддерживая его, энергичным движением жилистой руки втянул весло. Уложив своего юного напарника головой. к отверстию-порту, смочил его бледные щеки и лоб из жестяной фляжки, которую носил на широком поясе, и парнишка открыл глаза.

— Отошел? Ну и хорошо, — впервые заговорил молчун. — А теперь давай поднимемся наверх, — помог он привстать ослабевшему юноше, — там легче будет дышать.

Поддерживая его за локоть, подвел к трапу и уже ступил было на первую ступеньку, как часовой наверху угрожающе предостерег, чтобы дальше не поднимался, и с грохотом закрыл люк у него над головой. Хмурое лицо старшего гребца побагровело.

— А ну выпусти нас из этой душегубки! — крикнул он возмущенно, трахнув тяжелым кулаком в крышку. — Хлопец потерял сознание, слышишь?! Ему дурно. Выпусти немедленно! — И снова намеревался ударить кулаком, но его остановил седовласый боцман, поднявший исклеванное оспой лицо с сабельным рубцом от виска до подбородка.

— Оставь, голубчик, не горячись, — сказал он. — Ему, — повел глазами в сторону все еще бледного юноши, — и здесь полегчает — молодой. А тебе, голубчик, бока намнут, еще и в кутузку посадят на полсухаря в день. Разве не знаешь? — покачал головой и, подождав, пока гребец немного остынет в своем гневе, как всегда рассудительно объяснил: — Там, наверху, французский граф и еще какой-то чужой пан в каютах помещаются. А кто же будет показывать им, голубчик, нашу беду?..

Не успел он закончить, как судно резко качнуло. Раз и еще раз. Молодой гребец еле удержался на ногах, обхватил обеими руками круглый стояк у трапа. Сквозь порты на гребную палубу с шумом и холодными брызгами ворвались тугие струи ветра. Бондаренко хотел выглянуть наружу, посмотреть, что там случилось, но новый шквал сотряс галеру, разворачивая ее поперек течения. Стервенеющий ветер налетал с такой силой, что судно едва не зачерпывало бортами воду. Гривастые волны бесконечными табунами диких коней неслись по широкому Днепру, и Петро видел сквозь отверстие, как взлетает и проваливается куда-то в бездну высокая корма передней галеры.

Внезапная буря словно бы оглушила на какой-то миг гребцов, внесла разлад в их размеренные движения. Кое-кто растерялся, впервые, видимо, попал в такую качку. И в эту трудную минуту, пересиливая шум волн и завывание ветра, над головами людей прозвучал неожиданно громкий, хотя и довольно спокойный голос старого боцмана, стоявшего возле рулевого:

— Пра-а-а-вый бо-о-орт! Гребок! Левый — сушить! Правый — гре-е-бок! Левый — табань! Голубчик, скобу вниз, — кинул попутно кому-то из гребцов, — оба борта — гре-е-бок! Гребок!

Подавая команды, седой боцман, казалось, помолодел на глазах, распрямил сутулые плечи, выпятил грудь. Даже лицо его изменилось, стало подвижнее, а во взгляде появилось больше решительности. Гребя, Петро видел перед собой не отяжелевшего с годами, а молодого, умелого воина-запорожца, который ходил на чайке[79] против турецких шебек в лимане, взбирался с саблей в руке на крутые валы Кинбурна, где в стычке с тремя янычарами не смог уклониться от острого ятагана, хотя и свалил басурманов.

В ту кампанию боцман был награжден серебряной медалью «За оказанные отлично храбрые противу неприятеля поступки». Бондаренко сам держал ее в руках, а боцман и не кичился этой наградой. «Отошло, отшумело, как и молодые годы», — говорил он, вспоминая походы под Очаков и Хаджибей с войсковым старшиной Третьяком. Но Петро увидел сегодня, что еще не отшумело! В жилах старого боцмана еще бродит его молодость. Возможно, именно она и позвала его в это нелегкое для пожилого возраста путешествие...

Подчиняясь дружному натиску весел, галера постепенно разворачивалась против ветра по течению. Бортовая качка сменилась килевой, но и она постепенно ослабевала. Рассекая, будто ножом, белесые гребни волн, захлестывавших иногда гребную палубу, судно шло вперед. Другие галеры тоже справились с бурей, одолевая шквалистый ветер, снова выстраивались в кильватер. Только самая длинная — «Днепр», которую притиснуло к берегу, не могла сойти с песчаной мели. Двадцать пар весел энергично взлетали над волнами и опускались на воду, а тяжелое судно лишь покачивалось, тускло посверкивая стеклом и позолотой изысканных павильонов на верхней палубе.

— Не позавидуешь царице, — шепнул Иван, табаня вместе со всеми, чтобы придержать галеру, не выскочить вперед флагмана.

— А чем ей плохо? — скосил в ту сторону печальные глаза Петро. — Сидит себе в кресле или на диване мягком — и горя ей мало. А матросы вон жилы вытягивают.

Наконец-то царская галера вздрогнула и резко подалась вперед, будто бы ее подтолкнула какая-то невидимая сила. Гребцы налегли на весла, выводя тяжелое судно на середину реки, подальше от коварных мелей, и флотилия двинулась в полном составе.

Екатерина протянула Храповицкому журнал путешествий, который она просматривала каждый вечер. По розовым пятнам на желтоватом лице статс-секретарь догадался, что императрица чем-то недовольна. Ее настроение выдавало и перо, небрежно брошенное на серебряный столик.

— Александр Васильевич, — начала царица вкрадчивым голосом, не предвещавшим приятной беседы, — скажите мне, голубчик, виновных уже нашли, покарали?

— Виновных? — остановился от неожиданного вопроса Храповицкий. — В чем же, ваше величество?

Екатерина смерила его издевательским взглядом.

— И вы еще спрашиваете, граф?! С каких это пор мой секретарь забывает, о чем собственноручно пишет? Сделайте милость, — въедливо продолжала она, — напомните мне, что произошло сегодня?

Храповицкий открыл журнал, чувствуя, как давит туго повязанный шейный платок. В подробной записи о неожиданной буре, потрепавшей утром их флотилию, царицей были зачеркнуты последние строчки. Толстые, с чернильными брызгами на концах линии отражали нервозность Екатерины. Старый царедворец мгновенно понял причину гнева. «А я, дурень, хотел уже брякнуть, — упрекал себя, — что передам высочайшее повеление полицмейстеру».

— Читайте, граф, — продолжала издеваться императрица, — Выставляйте на посмешище мой кабинет, рассказывайте всем, как он чуть было не пошел на дно. И где?! На Борисфене! Куда же нам после этого на моря замахиваться? Засмеют. Разве вы не знаете, что за нашим путешествием следят все дворы.

— Я, повинуясь вашей воле, государыня, — оправдывался Храповицкий, — старался ничего не пропускать. Журнал ведется втайне, и упоминание в нем о вынужденной остановке галеры «Днепр» во время бури — не для сторонних глаз.

— То, что записывается, не сегодня, так когда-нибудь может стать известным другим, — с жаром возразила Екатерина. — А я потомкам не хочу давать пишу для пересудов. — Выпятив подбородок, она высокомерно посмотрела на секретаря. — Все, что бросает тень на мою империю, не должно оставаться ни на бумаге, ни в памяти. Сегодняшним позором пусть полицмейстер займется. — Будто угадала его мысли и добавила озабоченно: — Жаль, Степана Ивановича Шешковского не взяла. Не сидел бы здесь без работы.

Услышав имя начальника Тайной канцелярии, Александр Васильевич потупил взор. Не прошло и года, как он лично говорил с ним об авторе трагедии, вызвавшей недовольство государыни. Весь выпуск «Российского театра» с этой крамольной пьесой сожгли прилюдно на площади перед Адмиралтейством. Запомнил, как кружились над головами людей серые хлопья пепла, отражалось красноватое пламя в широко раскрытых, довольных глазах генерал-прокурора Сената. А что случилось с автором, так и не поинтересовался.

Возвращаясь в свою каюту, Храповицкий подумал, что полицмейстеру, наверное, еще не раз придется искать виновных. Он так и не отважился сказать императрице, почему ее галера была прижата к берегу. После бури опечаленный шкипер, который до этого командовал галерной флотилией у адмирала Грейга и был знакомым еще с Петербурга, раскрыл ему причину этой досадной задержки. Палубу «Днепра» перегрузили высокие павильоны-каюты. Построенные с чрезмерной пышностью, будто богатые дворцы, они таили в себе опасность для судна, особенно в ветреную погоду. Только кто же станет доказывать это Екатерине, которая и в дороге не отказывала себе в роскоши...

Утром статс-секретаря императрицы разбудил приглушенный грохот над головой. В стенном шкафчике его спальной каюты позвякивали бутылки с настойкой, рюмку-другую которой он любил пропускать на ночь. Если же царица внезапно вызывала к себе, обливал голову холодной водой из фарфорового кувшина, надевал парик, гасил на щеках французской пудрой румянец от водки и как ни в чем не бывало вступал в ее кабинет.