Александр Глушко – Кинбурн (страница 16)

— Сгинь, шут! — незлобиво крикнул Потемкин.

— Юпитер, ты сердишься? — хрипло засмеялся врач.

Сегюр давно уже был наслышан о чудачествах Массо. Не имея больших хлопот со своим вельможным пациентом, который редко жаловался на здоровье, он постепенно овладел ролью скомороха и до слез тешил князя меткими остротами, шутками, каламбурами. Потемкин и сам в молодости был мастаком скоморошничать, подражая голосам других. Поговаривали даже, что именно благодаря этому удивительному дару безвестный подпоручик неожиданно выбился в камергеры и вступил в интимные отношения с императрицей. Потому и потакал врачу, снисходительно относился к его проделкам, позволяя определенные вольности. А острый на язык, проницательный Массо не только смешил. Нередко потешался и над самим князем, подзуживал его, высмеивал. И тот вынужден был терпеть, не обижаться. Хотя врачу тоже доставалось от князя.

Потемкин играл с какой-то удивительной небрежностью. Отвлекал Сегюра посторонними разговорами, томился от скуки, зевал, двигая фигуру, задевал обшлагом рукава другие, и они со стуком падали на пол. Массо, ползая на коленях, собирал их, расставлял на свои места. Но через минуту-другую снова наклонялся, отпуская разные колкости по адресу неуклюжего рукава фельдмаршальского мундира.

Луи-Филипп, казалось, еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным за шахматной доской. Он ничего не мог понять, потому что, хотя и тщательно обдумывал каждый ход, высчитывал возможные атаки партнера, позиция его фигур отнюдь не была утешительной. На левом фланге возникла весьма угрожающая ситуация. И чтобы избежать преждевременного поражения, Сегюр вынужден был все-таки пожертвовать коня.

— Запряжешь, князь, этого жеребца в свой возок — скорее окажешься на Украине. Там, наверное, помнят же еще Грицка Нечесу[39], — отпустил шпильку Массо, жуликовато взглянув на Потемкина и бочком приближаясь к Сегюру. — А знаете, почему мой хозяин затевает эту заваруху с поездкой? Чтобы развлечься, тоску прогнать и нацепить на себя еще один орден. Да, да, к тем тридцати, что имеет... Ах, нет, нет, — замахал он руками, — сорока! А ему все мало, все мало...

Могучая шея Потемкина побагровела, глаз вытаращился. Он сгреб огромной пятерней фигуры и, опрокидывая шахматный столик, швырнул их в Массо. Лекарь ловко уклонился и с хохотом, походившим на воронье карканье, выскочил из кабинета.

— Убью каналью! — крикнул ему вдогонку разгневанный князь и, споткнувшись о сброшенную на пол шахматную доску, сам громко расхохотался. — Видали такого проходимца? — развел руками. — Все испортил.

— Au contraire[40], — смеясь, возразил Луи-Филипп. — Ваш лекарь, дорогой Григори́ Александрови́ч, появился очень своевременно. Иначе одному из нас пришлось бы туговато.

Когда стих приглушенный толстыми стенами дворца стук экипажа французского посланника, Потемкин сорвал с себя обременительный мундир, толстый парик и, надев с помощью камердинера свой любимый просторный халат, плюхнулся на диван.

— Что ж, продолжим, душа моя Василий Степанович, — обратился к Попову, который перелистывал на бюро бумаги, делая пометки в записной книжке. — Как ведется подготовка к путешествию?

— Боюсь, ваша светлость, не успеем до зимы.

— Почему?! — резко спросил Потемкин, изменяясь в лице. — Никаких проволочек допускать нельзя. Запомните, государыня не отменяет своих повелений.

— Понимаю, — склонил голову управитель канцелярии. — Я лишь хотел напомнить вам, князь, что только по пути в Киев надо обустроить, — он заглянул в записную книжку, — семьдесят шесть станций с дворцами и домами для ее величества, иностранных послов и двора. И на каждой надо иметь пятьсот, а то и пятьсот пятьдесят свежих коней для дальнейшего путешествия, а всего, — сделал короткую паузу, — свыше сорока тысяч. Я уже не говорю о фураже, дровах для отопления, съестных припасах, прислуге...

— Пусть об этом болит голова у господина гофмейстера, — проговорил равнодушным тоном Потемкин, наполняя квасом очередную кружку.

— Граф Александр Андреевич Безбородко как раз и обеспокоен, — Попов чуть понизил голос, будто кто-то мог подслушать здесь, — что расходы намного превышают выделенную сумму денег и мы не уложимся в те восемь миллионов, которые...

Князь чуть было не поперхнулся квасом.

— А-а, дьявол! — ругнулся, отбрасывая, кружку, и, вскочив с дивана, возбужденно заходил по кабинету. — Выходит, только Потемкин грабитель, только Потемкин опустошает казну! — раздраженно гремел он. — А граф, видите ли, обеспокоен! Не знает, где взять денег, коней, фураж! Так?! — приблизил к Попову перекошенное злорадной гримасой лицо. — А я подскажу. Россия велика, людей в ней болтается до черта. Пусть дают откупную из тех губерний, через которые не будет проезжать императрица. Копеек по... тридцать с души. И графские подданные тоже, — закивал. — У него только в Полоцкой губернии до двух тысяч да в Малороссии, если не ошибаюсь, тысяч пять. Не меньше.

— Недавно, ваша светлость, и так уже увеличен подушный налог с крестьян на двадцать копеек, — напомнил Попов.

— А зачем мужикам деньги, душа моя? — удивленно спросил Потемкин. — Куда их девать? Обувь они из дарового лыка плетут. Одежда тоже домотканая. К еде наш мужик непритязателен. Да подданные ее величества сочтут за счастье услужить своей благодетельнице. Когда еще наша матушка-государыня снова отправится в столь дальний путь!

Попов, склонившись над бумагами, молча слушал велеречивые разглагольствования своего хозяина. Зная его неудержимый нрав, боялся даже заикнуться, что губернии, по которым промчится санный кортеж царицы, почти до основания разорены, а крестьяне доведены до крайнего обнищания поборами и мздоимством как со стороны местных помещиков, так и петербургских чиновников, занимающихся оборудованием дворцов, квартир и постоялых дворов для царской свиты и челяди.

Несколько дней назад принимал челобитную от трех крестьян, которые пробились в Петербург аж из-под Великих Лук. Старший среди них, седобородый старец с изнуренным, землистым лицом, увидев его на парадном крыльце, упал на колени и начал слезно молить о заступничестве.

— Спаси, благодетель наш, — заговорил слабым, дрожащим голосом, — не допусти смерти лютой обиженных холопов твоих. Передай сиятельному барину цидулу кострищенского опчества, пославшего нас бить челом.

Хмурый, неповоротливый мужик лет под сорок пять, стоявший позади, потупив давно не стриженную голову, вынул из шапки, которую прижимал к груди, примятый свиток желтоватой бумаги и молча протянул старшему.

— Прочитай, благодетель, — поднял печальные глаза седобородый, — здесь все прописано, дьяк наш приходской корпел, всем опчеством просили его.

В замусоленной многими руками челобитной, написанной крупными, неуклюжими буквами, речь шла о произволе кострищенского помещика Волосатова. За изрядную мзду от петербургских распорядителей, упавших как снег на голову, жаловались крестьяне, он велел разрушить и разбросать их старенькие хаты, которые издавна стояли вдоль тракта и служили прибежищем многодетным семьям.

«Выбросил на произвол судьбы, — разбирал Попов каракули дьячка, — не только мужиков и баб, но и детей немощных. Больных не пожалел. А кто упирался, тех силком выталкивали и секли до крови кнутами и розгами. А Волосатов, аспид лютый, еще и цыкал, молчать велел, потому как, хвастался, якобы сама царица к нему жалует в гости и, стало быть, ему все дозволено. Может и на каторгу загнать. А избы разрушил, потому как портили тракт, то есть дорогу торную, убогим видом, и негоже, кричал, гневить царицу их обшмыганными стрехами...

«Как же нам жить? — в отчаянии спрашивали крестьяне. — Жилищ своих не имеем, вынуждены искать прибежища в лесных дебрях, аки звери дикие, коней приезжие чиновники отнимают для вельможных гостей нашего барина Волосатова. Осталось несколько кляч, да и тех трижды в неделю запрягают в помещичьи возы и сохи... Заступись за обиженных, убогих холопов, сиятельный благодетель наш, не дай люциферу[41] злому погубить христианские души», — умоляли кострищенские крепостные.

Пока читал это горестное писание, старик, оглянувшись украдкой на своих спутников — неуклюжего мужика и худого, долговязого подростка, прятавшегося за его спиной, шепнул им, чтобы тоже встали на колени. Они послушались, упали ниц. Попова передернуло. «Этого еще не хватало», — подумал он, представляя, как он выглядит со стороны вместе с коленопреклоненными просителями.

— Встаньте! — крикнул сердито. — Не в церковь пришли, и я не поп. А бумагу вашу, — смягчил голос, — я передам князю.

Уже в окно галереи увидел, как два здоровенных лакея, всегда торчавшие возле парадного, погнали несчастных прочь. Старший еле тащил ноги в растоптанных лаптях. Его младшие спутники — один, сгорбившись и втянув лохматую голову в плечи, другой, затравленно оглядываясь, — почти бежали впереди, пока раскрасневшиеся здоровяки в ливреях не вернулись назад.

Печально было на душе у Попова. Не знал, как подступиться к Потемкину с крестьянской челобитной. Хорошо, если только отмахнется или выразит недовольство, а то ведь под горячую руку и изувечить может. Вспыхивал, как огонь на сухой траве, не имел удержу в страшной неистовости. Хотя быстро и спохватывался, обмякал громоздким телом, становился равнодушным ко всему, что минуту-другую захватывало его до предела или взвихривало гнев.