Александр Глушко – Кинбурн (страница 15)
Немалые надежды возлагал он в душе на тайного советника Безбородко. И не только из-за его особого положения при дворе, приближенности к императрице. Сегюр знал, во всяком случае догадывался, что большинство указов и повелений Екатерины, касающихся внешних дел, выходят из-под пера этого вельможного малоросса. Александр Андреевич производил приятное впечатление как умный и тонкий политик. Держался непринужденно, умел привлечь собеседника, каким-то образом угадывая его желания. Будто читал потаенные мысли. Это льстило графу и... беспокоило. Сегюр побаивался, как бы проницательный гофмейстер не разгадал раньше времени его заинтересованность в делах Порты, которая в самом деле держала империю в постоянном напряжении на южных границах. «Иначе, — размышлял он, — прощай торговый договор. А с чем тогда возвращаться в Париж?»
Нет, он, граф д’Ареццо, не привык останавливаться на полпути. Купеческие суда Франции будут заходить в новые порты России на Черном море. Пора уже оттеснить обнаглевшую Англию с торговых рынков. В последнем письме министру Вержену он прямо написал (Сегюр почти дословно помнил эти строчки): «Мы находимся в том выгодном положении, когда можем открыть места сбыта французских товаров для южных областей империи, но упускаем свои возможности, имея в России лишь один торговый дом Рембера. Пользуясь нашей беспечностью, Англия продает русским свои товары в кредит на восемнадцать месяцев, а пеньку, мачтовый лес, сало, мягкую рухлядь (меха. —
Он спрашивал у Вержена, не согласится ли король для ускорения переговоров в Петербурге принять правила вооруженного нейтралитета, освободить русские суда в Марселе от двадцатипроцентного сбора, а также закупать больше солонины и украинского табака, в крепости которого может лично поручиться. В Версале не торопились с ответом, и Сегюра раздражала вялость и равнодушие королевских министров.
Задумавшись, не услышал, как открылись резные, инкрустированные перламутровыми пластинками двери и в зал энергично вошел сам хозяин.
— О-о-о, Сегюр-эфенди! — пророкотал за спиной его раскатистый бас. — Извините великодушно, граф, что вынудил вас ждать. Государственные хлопоты.
— Понимаю, князь, — сказал Луи-Филипп с серьезным видом, обернувшись на голос Потемкина, — на вас же вся империя... — Это была отплата за колкое «эфенди». — А что постоял малость наедине — не беда. Один наш философ писал: хочешь быть послом — наберись терпения.
Оба рассмеялись. Сегюр сразу же заметил перемены, происшедшие и во внешности, и в настроении Потемкина. От прежней медлительности, расхристанности, желчности не осталось и следа. Князь был одет в шитый золотом, увешанный орденами с жемчугами фельдмаршальский мундир. Белесый, под седину, с толстыми аккуратными буклями парик дополнял сановитость вельможи, о богатстве и расточительстве которого ходили легенды в Петербурге.
— Прошу вас, граф, — обнял Потемкин за плечи Сегюра, вводя в кабинет. Его массивное, перевязанное наискось широкой лентой лицо светилось приветливостью хозяина, который дождался наконец желанного гостя. — Еду в Новороссию, — кивнул на Попова и двух офицеров в мундирах кавалергардского полка, сворачивавших разостланные на бюро, диване, стульях карты и схемы, собиравших разбросанные всюду, будто только что по кабинету пронесся вихрь, разные бумаги.
— Вижу, готовитесь серьезно, — сказал Луи-Филипп.
— Это что, мелочи, — небрежно махнул рукой Потемкин. — В наместничестве и впрямь будет много работы. — Он склонился над Сегюром и, выдержав паузу, сказал неторопливо: — Ее величество императрица... изъявила свою волю... осуществить путешествие с великим двором... в южный край.
Луи-Филипп уже слышал от австрийского посла графа Кобенцля о намерении Екатерины посетить новые города на Черном море и бывшую вотчину последнего крымского хана Шагин-Гирея, которого после возвращения из Петербурга в Стамбул встретили с большими почестями, а потом тайно вывезли на Родос и там задушили. Кобенцль обмолвился, будто царица отправляется в путешествие, чтобы короновать в Херсоне своего внука Константина, кормилицей которого была гречанка. Хотя Сегюр и не доверял слухам, все же немедленно отослал срочную депешу на имя короля, в которой высказал предположение, что такой шаг императрицы может вызвать нежелательное движение на Балканах, стремление греков, болгар сбросить турецкое иго, в результате чего огромная Османская империя начнет разрушаться в междоусобных войнах. Граф считал, что этого допустить нельзя. Однако слова Потемкина внешне воспринял как приятную новость.
— Ее величество уже определила время поездки? — спросил у князя.
— Государыня может принять решение в любой момент, — уклончиво ответил Потемкин и, увидев американский орден на груди Сегюра, взял его в руку. — Чудесная штука, какая тонкая работа! — причмокнул. — Признаюсь вам, граф, питаю слабость к орденам. Когда первый получил после бомбардирования Силистрии в турецкую кампанию... Кому я говорю! — театрально хлопнул себя ладонью по лбу. — Турки ведь ваши подопечные. Извините, Сегюр-эфенди.
— Почему же, князь, вы выполняли свой долг перед империей, — невозмутимо ответил Луи-Филипп. — А я выполняю свой — открываю путь французским товарам в ваши южные гавани.
— Браво, граф! — воскликнул Потемкин, восторженно взглянув на своего гостя. Затем подошел к круглому столику, заставленному гранеными квартами, наполнил большой серебряный кубок и одним духом выпил до дна. — Хотите квасу? — предложил Сегюру. — Роскошный напиток. Люблю сильнее бургундского.
— Неудивительно, — с едва заметной улыбкой ответил граф. — Ваша пошлина на французские вина довольно высокая.
— А на уральское железо? На лес? На меха наши? — отпарировал Потемкин. — Не уступаете ни одного экю. Как же при таких условиях вести торговлю?
— Совместное соглашение, ваша светлость, помогло бы устранить множество преград. Согласитесь, взаимный обмен товарами выгоден как для Франции, так и для России. Сегодня, когда стало возможным безопасное плавание по Черному морю...
— Вы так считаете? — сухо спросил князь.
— Я знаю условия вашего мирного договора с Портой.
— Ага, условия! — загремел Потемкин. — Да султан спит и во сне видит, что Черное море снова стало внутренним морем Османской империи. Знаете, граф, что сказал великий визирь[36] нашему послу Репнину еще в семьдесят пятом? Если Крым будет независимым, а Керчь и Еникале останутся под властью русских, то он, видите ли, не поручится, что Кючук-Кайнарджийский мир будет длительным. Как вам нравится такое заявление, милый посол?
— Но ведь с тех пор, Григорий Александрович, — Сегюр впервые назвал хозяина так непривычно для француза, — прошло одиннадцать лет, а русские торговые суда, по-моему, до сих пор свободно плавают по морю.
— Свободно. Пока ваши фортификаторы не укрепили очаковские бастионы, а английские шкиперы не передали последние фрегаты капудан-паше Гасану, — язвительно заметил Потемкин.
— Разве Турция лишена права иметь военный флот? — Сегюр пытался обойти деликатную тему. — Ее морские границы...
— В трехстах милях от Кинбурна. А турецкие шебеки[37] шныряют даже в Тендровском заливе, напротив крепости, будто в Золотом Роге. И это еще не все, — распалялся князь. — Мы знаем, что Гасан-паша собирается вывести все свои корабли в Черное море. Никак не успокоится египетский дервиш. Мало ему чесменского позора! — Стукнул кулаком по столешнице так, что подпрыгнули со звоном тяжелые бокалы, глухо звякнули кварты.
Луи-Филиппу вспомнились шутливые правила для посетителей дворцового Эрмитажа, с которыми он познакомился на последнем рауте у императрицы. В специальном параграфе, адресованном светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину, сказано: «Просят быть веселым, но ничего не ломать, не крушить, не уничтожать и не кусаться».
Но гнев хозяина улегся, как только затих мелодичный звон потревоженных кубков. Он снова обнял Сегюра за плечи и с беззаботным видом подвел к походному шахматному столику, на котором уже были расставлены черные и белые фигуры.
— Сыграем?
— Avec plaisir[38], — ответил Луи-Филипп. — В последний раз играл еще в Париже.
— В таком случае ваш ход, господин посол, — пригласил князь широким жестом.
В кабинет бесшумно, как тень, проскользнул врач Потемкина Массо. Низенький, остроносый, в черном длиннополом сюртуке, мешковато висевшем на его костлявых плечах, он внешне походил на дятла, который случайно залетел в это роскошное помещение и не знает, как выбраться из него. Остановившись у двери, Массо рыскал маленькими колючими глазами по всем углам, будто искал там какую-нибудь щелочку, чтобы выпорхнуть на волю. Но, наверное, не нашел, потому что с растерянным видом оглянулся на дверь, а потом, втянув голову в плечи, заметался по кабинету, заглядывая то под диван, то за портьеры, то в камин сквозь чугунную решетку.
— Что ищешь? — не поднимая головы, спросил Потемкин.
— Тебя, князь. Голос слышу, а самого не вижу. Золото блестит, глаза слепит.
— Так иди прочь.
— Пойду, вот только ход подскажу, потому что сам не сообразишь. — Массо пробежал глазами по шахматной доске. — Коня бери, разиня, пригодится в дороге.