Александр Гера – Набат 3 (страница 72)
— А я всегда кручинюсь, — мирно ответил Воливач. — Много времени на борьбу с ветряными мельницами уходит. Ладно, оставим и давай-ка встречный ход сделаем. Не поддадимся им.
Судских сразу понял, что значит не поддаваться по Воливачу.
— Не получится, Виктор Вилорович. Не так много у нас сил, чтобы пресечь в корне грядущую опасность. Из октябрьского протеста бунт сделать не позволим, а на большее пока не замахиваюсь. Долгая работа.
— Плохо ты меня знаешь, — угрюмо возразил Воливач. — Я не идейный, я русский. Коммунистов в задницу, а коммунистическое общество — русским.
— Занятно, — будто пробовал на вкус сентенцию Воливача Судских. — Вы уж расшифруйте.
— А чего непонятного? Слова есть мудрые, не помню чьи: следуй себе изо дня в день, тогда каждый поверит тебе. Я не антисемит, не коммунист, я нормальный. Помнишь, аппендицит мне вырезали в русском госпитале? Так вот, руководил им некто Толмачев, откровенная сука. Пришел к нему уникальный специалист, хирург Божьим именем, он меня и оперировал. Лапочка! Я даже не поверил, что мне операцию сделали, усомнился. Олег Луцевич. И что ты думаешь? Этот Толмачев решил извести Луцевича, больно хорош для него, о больных даже не подумал. Так вот, я приглядел толкового администратора и настоял, чтобы именно ему отдали госпиталь. Александр Семенович Бронштейн. Чуешь? А он за два шла из скромненькой больницы сделал лечебный центр международного класса, из-за границы едут лечиться. Вот тебе и разница между евреем и русским. Нет для меня такого деления, а есть мастера, таланты, Ивановы и Бронштейны, и есть толмачевы и шифрины, бездари и завистники.
«Что сделалось с Воливачом! — восхитился Судских. — Вот он глас Божий! Видать, приспело время воздать кесарям по заслугам и богам по Писанию!»
— Так что мы сделаем? — напомнил с улыбкой Судских.
— Ты сказал, что ни один из четверки кандидатов не даст России блага, а вот джокера не учел. В закрученных играх без него не обойтись, это не шестерячок в пиках.
— Я так и предполагал, — согласился Судских, понимающе заглянув в глаза Воливачу. — И кто он?
— Правильно предполагал, — не отвел взгляда Воливач, но имени не назвал. — Пока наша задача — сохранить боеспособной твою дивизию. Не для войны — для пресечения ее.
— Кормить нечем, — вздохнул Судских, охотно переведя разговор на другую тему. — За счет создания милицейских частей нам урезали пайки, довольствие, зарплату третий месяц не получаю. Давят, Виктор Вилорович.
— Господи! — взмолился Воливач. — Верхушка не думает об элитных частях. Ментов укрепляют, а ты хоть пропади!
— Именно, — поддакнул Судских. — Раньше переманивали на свою сторону посулами, теперь ждут, пока вымрем сами.
— Я им вымру! — сказал и чертыхнулся Воливач. Он еще раз внимательно посмотрел на Судских и спросил: — Слушай, Игорь Петрович, а не пора ли тебе самому подсуетиться?
— То есть? — захотел услышать от шефа конкретики Судских.
— А то. что в решительный час можем остаться ни с чем. Ментам все едино, кого молотить палками, кто кормит, тому и служат. А твои ребята служат России, и только ей, и в любую погоду. А если их не кормить, они автомат в руках не удержат.
— У тебя дивизия, у меня дивизия, — задумчиво сказал Судских. Воливач его слова понял по-своему.
— Значит, уразумел, — сказал и налил себе боржоми шеф. Выпил залпом и продолжил: — Слушай. Сейчас банкиры и фирмачи любыми путями стараются сплавить наворованное за бугор, твои и мои оперативки говорят об этом. Бегут шестерки, тузы к этому готовы. Наша задача не просто вернуть в Россию награбленное — это задача максимум, а минимум — накормить наших ребят. План есть. Поддержишь?
— Если это не противозаконно — с милой душой.
— Вот ведь законник! — с ухмылкой смотрел на Судских Воливач. — Целочка прямо. Извини, Игорь Петрович. Но ответь: думаешь, барка шей кормит русское купечество, коммунисты или они живут на церковное подаяние?
Ни хрена подобного! Они обложили данью еврейские банки и потихоньку произрастают. Банкиры откупаются, баркаши точат ножи. История, знакомая со времен Гитлера: они взрастили фюрера, он им помог- избавиться от лишних едоков мацы, которые зажрались и канонов не блюдут. Из этой резни получился холокост, из наших националов упорно растят человеконенавистников. Я решил поступить иначе — лишить пагубной кормежки данайцев. отнять у них возможность пестовать уродов. Слушай как. Мы нащупали канал, по которому из Прибалтики в Россию перебрасывают фальшивые доллары. Сейчас подготовлено к отправки почти сто миллионов долларов, их продажная стоимость — тридцать центов настоящих за фальшивый доллар. Доставить фальшь — моя задача, всучить их Лившицам — твоя. Отдавать придется той стороне как настоящие, чтобы не обвинили нас. Наладим линию, по которой господа воры будут перекачивать наворованное в нашу копилку. Как тебе такой план?
«Так, — отметил про себя Судских, — фальшивомонетчиком я еще не был. Ради возврата денег в страну можно считать операцию чистой. Только попадут ли деньги по назначению? Сомневаюсь, тот же Примаков учителям и врачам будет платить зарплату в последнюю очередь».
— Я ответа не слышу, Игорь Петрович, — напомнил Воливач.
— Как вы намерены распорядиться деньгами в случае успеха?
— Загоню средства на счета доверенных фирм. Сложный ход, но игра стоит свеч. Тогда валюта не попадет думским, президентским и прочим прохиндеям-чиновникам. Зато семьи наших ребят будут обеспечены некоторое время. Боекомплект надо пополнять на всякий пожарный случай, оплачивать передвижение частей, бензин, солярка нужны. Нас ведь хотят выбить, пойми правильно, Игорь… Моветон придется забыть, ратники должны быть дееспособны, иначе некому защитить народ от избиения, — напористо говорил Воливач. — Берешь на себя вторую часть операции?
А чего я из себя, в самом деле, целочку ломаю? — был готов согласиться Судских. — Ларошфуко говорил: «Есть положения, из которых можно выпутаться с помощью изрядной доли безрассудства». А Воливач не предлагает быть безрассудным, наоборот, разумность двигает им. Тогда так: если Всевышний одобряет план Воливача, Он подаст мне знак…»
Стрельнула пробка от бутылки боржоми, угодила Судских в лоб, и Воливач расхохотался:
— Гляди, знак тебе свыше!
— Согласен, — со смехом потер ушибленное место Судских. Воливач был недалек от истины. — Обсудим детали.
План Воливача был несложен, но требовал серьезного подхода так же, как прекрасно сработанная фальшивка не отличается от настоящей банкноты. Спешка нужна при ловле блох, они с Воливачом хотели перехитрить беззастенчивых хитрецов.
Вернувшись в Ясенево, Судских первым делом вызвал к себе Смольникова. На «литератора» он очень надеялся, ему отводилась самая щепетильная часть операции.
— Шалом, Леонид. Ты, кажется, знаком с ивритом?
— В пределах разговорной речи, — переминался у стола Судских Смольников.
— Ты присаживайся, побеседуем обстоятельно.
Вкратце часовой разговор выглядел так: в нужный момент Смольников становится связующим звеном между зарубежьем и Россией, убедительным и настоящим.
— Пока прорабатывается операция, садись за учебники, нанимай репетиторов, но через пару недель обязан говорить лучше раввина из синагоги.
— Ого! — опешил Смольников.
— Не «ого!», — улыбнулся Судских, — долг велит. Все задолжали.
Вторым он пригласил Бурмистрова.
— Ванечка, скажи, не хотел бы ты стать миллиардером?
— Очень положительно смотрю на это дело — растянул рот в улыбке Бурмистров. — Где получить миллиарды?
— Сам будешь выплачивать другим. В Швеции. Если не ошибаюсь, супруга знает шведский?
— Да знает вроде, — сбитый с толку, ждал продолжения Иван. — Её тоже в миллиардерши?
— Думаю, она станет тебе помощницей, как некогда… — осекся Судских, а Бурмистров потянул ниточку:
— Когда некогда?
— В грядущей жизни. Это я к слову. В общем, подготовь ее и отправляйтесь в Стокгольм. Снимешь там приличный особняк, наймешь работников и откроешь филиал банка. Детали обсудим, когда переговоришь с супругой. И сразу, — насмешливо сказал Судских, — купишь ей две шубы из натурального меха. Дело к зиме, Ванечка, а женщины обожают натуральный мех.
— Вот это работка намечается! — воскликнул Бурмистров.
Третьим Судских полагал вызвать Зверева, но позвонил Смольников, дотошный как всегда.
— Игорь Петрович, Аркадий Левицкий почище меня знает иврит, мы оба учились на курсах «Диалог».
— Это что же, у меня одни евреи в подчинении? — обрадовался пополнению Судских.
— А я ничего удивительного не вижу, — суховато отвечал Смольников. — После войны налегли на английский, перед ней на немецкий, дошло и до иврита.
— Согласен, Леня, берем в дело и Аркадия, как говорят блатные. — Тут наступала очередь Зверева: — Твоя задача, Михаил, подготовить группу из двадцати минимум ребят, замаскированных под русских мафиози за рубежом. Только не озоруй, я тебя больше терять не хочу.
Как всегда, Зверев вопросов не задал, и загадочная фраза его не взволновала. Шеф знает, что говорит.
— Понял, Игорь Петрович.
— Умничка, Миша, — похвалил Судских. — Твоей группе предстоит работать в экстремальных условиях. В Риге.
— Хоть в Шепетовке, Игорь Петрович. Мои и шаболовским, и солнцевским сто очков вперед дадут.
Оставался разговор с Бехтеренко. Он не видел перекоса, что вводил в курс событий верною заместителя последним: ему отшлифовывать детали плана, подгонять их плотно, с него и основной спрос. Не каждый день дарят сто миллионов долларов.