Александр Гера – Набат 3 (страница 14)
— Тогда для особо тупых поясню, — продолжал Лаптев. — Лаборатория работает в автономном режиме. Еда есть, вода есть, генератор крутится, воздух подастся. Открою только по приказу Судских. А если сейчас же не покинете этаж специсследований, через минуту даю высокое напряжение на наружную обшивку. Кто не спрятался, я не виноват.
Фантазии Лаптева подивился Бехтеренко. Такого не было, но сказано здорово.
А у меня спецподошва, — показал Бехтеренко низ армейского ботинка. Продуманная система.
— Куда ты меня приволок! — зашипел Альбертино. — Они же издеваются над нами как хотят! Сегодня же Лифшицу доложу!
— А что? Уже Лившиц президент? дурачился Бехтеренко. — А почему не Костя Райкин?
— Ну, погоди, сволочь! — развернулся к лифту Альбертино. Папаша — следом.
И поднимались молча. Бесшумный лифт не скрывал шипения Мастачных. К стенкам лифта они старались не прикасаться.
Наверху особых изменений не произошло, если не брать во внимание, что работники УСИ были сплошь при табельном оружии. Спесь с новых хозяев они сбили сразу, и те без начальства хозяйничать не рискнули.
Разум наконец посетил Мастачного.
— Святослав Павлович, — скрепя сердце обратился он к Бехтеренко, — вы против закона пошли и одобряете наглое поведение. Я доложу министру. Не надо говорить про то, что ключи мне передали, ходили со мной. Это саботаж, и вы понесете наказание. Сорвали, понимаешь, рабочий день. Все. Я уехал. Посмотрим, чья возьмет. Не таких обламывали, — сказал он, усаживаясь в штатный «мерседес» с мигалками и затемненными стеклами.
— Наша возьмет, — возник из-за плеча Бехтеренко Бурмистров. — Растащить уникальное хозяйство не позволим. Сунетесь — как шакалье перестреляем, рука не дрогнет.
Мастачного беззвучно затрясло.
— Постой, Ваня, — оттеснил его Бехтеренко. — Я объясню проще и законно. Во-первых, только с разрешения Совета Безопасности вы могли провести на режимный объект посторонних лиц. Барабашкин об этом знает. Это и есть полнейшее беззаконие. Россию мы еще не проиграли, на кон не ставили и, подобно бесправным шахтерам, касками об асфальт стучать не станем. Начнете с вашим министром шустрить снова, Лаптев передаст ваше досье в газеты. Я с ним знаком. И сынку своему накажите, пусть газ сбросит, знакомство с Лившицем не спасет, и Таня не поможет, и сам президент. Не мешайте работать. Привет вашему Барабашкину. — И сам захлопнул дверцу «мерседеса».
За минуту вся колонна милицейских грузовиков и «газиков» выбралась за территорию УСИ. Выхлопы моторов рассеялись в воздухе. Стало чище дышать.
А город подумал, ученья идут.
В салоне «мерседеса» Мастачный-младший усиленно пыхтел. Старший не пытался сказать что-то и свое оправдание. Не в тот стакан макнули генеральские новенькие звездочки.
— Шантрапа, — первым изрек Альбертино. — Убивать таких мало. — Обида жгла сильнее, чем до этого уникальная техника за бронированным стеклом. Неполученная прибыль всегда вызывает досаду, как утерянное кровное.
— Ничего, сынок, разберемся, — уверил отец Мастачный.
— Чего ты тут разберешься? — презрительно глянул сын Мастачный. — Это бунт, в старину таких вешали на месте! Разболтались, сволочи, проклятая чернь!
— Этих не повесишь, не то время, — вздохнул старший и скосил глаз на новенький генеральский погон. — А надо бы…
— Ладно, — потихоньку оттаял Альбертино. — Решу этот вопрос через Кириенку. Обожаю комсомольцев последнего призыва. Эти голову кому угодно заморочат, шнурки у бегущего стибрят. Делали мальчиком для битья, а он Немцова перехитрил. Жесткий тип. Но полезный, — говорил Альбертино, будто и не случилось досадной оплошности. — В обшем, папаша, я разозлился и в этой вшивой конторе офис устрою. Ты не против?
— А я-то что? брякнул Мастачный. — Христа-ради.
— По ты меня прикрывать станешь своими ментами. Ничего я ход нашел, а?
— Нормально, — порадовался за умное чадо отец. Порой он сомневался: этот ли бутуз сидел у него на коленях, заливисто смеялся его Шуткам. Теперь сядет — раздавит, заговоришь — забьет умностями.
— Давай, сынок, — ободрил он Альбертино, еще раз. Больше себя, чем его.
— Бабки в этом мире все решают. изрек наследник и достал запиликавший мобильник. — Да…
По резким движениям сыновьей туши Мастачный-старший сделал вывод, что жизнь имеет черные и белые полосы и сейчас время черной и очень крупной.
— Все триста пятьдесят точек? Суки, я передавлю вас танками, сгною!
Мастачный-старший посмотрел на сына. Лицо его перекосила звериная злоба. Он испугался, не за сына — где танки брать…
— Как тридцать шесть убитых? Особняк сожгли?
Теперь лицо Альбертино посерело, словно танки уже проехали, оставив пепел…
— Да это же беспредел, террор! А в милицию, в прокуратуру сообщили, козлы вы чахоточные? Нет? За что я вам такие деньги плачу? Вы на кого работаете?
«Слава Богу, — отметил Мастачный-старший. — Если прокурор в ход пойдет — мелочи».
— Сообщили? Не берет к производству? Как не берет? Маль давали. Да я его с говном смешаю! Сегодня же у генерального буду, я ему покажу, как с Мастачным тягаться!
«Господи, — опять запереживал отец, — дело-то не шутейное, закусил удила сынок…»
— Да в гробу я видел этих националов!
«Ой. не дай Бог!» — схватился за сердце Мастачный — старший: со страшными людьми взялся тягаться сынок…
Альбертино защелкнул крышку мобильника и с минуту смотрел вбок отсутствующим взглядом.
— Что случилось? — подал голос отец.
Сын умел долго хранить обиду, не выказывать ее, изощрялся наказывать обидчиков жестоко. Ответил обыденно, ровно в Китае погибло от тайфуна до миллиона человек:
— Твои охранники схлестнулись с чернорубашечниками. Кого-то они замочили в Балашихе, а националы прознали и за одну ночь сожгли все триста пятьдесят ларьков. Боже мой, тихий ужас что делается… Товару погибло почти на триста тысяч баксов! Да что же это за страна такая! Чикаго прямо…
— Как тридцать шесть погибло? — сразу не врубился Мастачный-старший. — Работников милиции? Да я… Стражей порядка!
— Какие они там стражи порядка? — угрюмо язвил младший. — Щипачи и дешевки. Днем теток с укропом обирают, вечером алкашей щиплют, наглеть почище беспредельщиков стали. Вот такое у них совместительство. Ты вот что, — принял решение Альбертино, — прямо сейчас дуй к Барабашке и заставь его принять срочные меры. Пусть отрабатывает. Про инцидент в УСИ лучше помалкивай пока. Убытки у меня крупные. Понял? Ля заставлю этих подонков оплатить убытки с лихвой.
— Ой, сынок, не по зубам такое дело Барабашке. Тут не знаю как быть.
— Ты делай, делай, — нажал Альбертино. — Будет дым, пожар займется.
— А что за особняк сожгли?
— Мой. В Барвихе. Три миллиона баксов потянул.
— Ой, сынок, они тебя вычислили. Ты где им дорогу перешел?
— Не знаю. И тут работать с умом надо. Фашизм надвигается, нельзя медлить.
— Не станет Барабашка вязаться, — трезво оценил возможности шефа Мастачный-старший. — Националов никто не задевает. А если они разборку учинили неспроста. Кого, ты говоришь, замочили наши козлики?
— Да фраера какого-то из Балашихи. Ума не приложу кто. А тут но команде балашихинские баркаши, измайловские, рузаевские поднялись. Представляешь, за одну ночь вокруг Москвы все до единой точки спалили. Да разберись ты хоть с Барабашкой, что за птица была, раз такой наезд получился!
— Не тягайся с ними, — не на шутку испугался отец.
— Уговорил, не буду, — буркнул Альбертино. — Но выясни, почему наехали.
«На хрена мне это!» — чуть не ляпнул Мастачный-старший.
— А я пока в Швейцарии отсижусь…
2 — 6
Еще в машине Судских очнулся. Хотелось застонать, настолько ломило голову. Он стиснул зубы. Водитель с напарником переговаривались, и Судских, превозмогая боль, вслушивался, о чем они талдычат, умудряясь обходиться малым запасом слов и большей частью междометиями.
Брошенный на заднее сиденье Судских не изменил позы, как ни хотелось лечь удобнее и унять боль. О нем, сколько он ни вслушивался, речи не шло, но подвиги свои этим вечером они смаковали вдосталь, и даже не сами подвиги, а полученный навар. Из кого-то выколотили целую тысячу баксов, из другого — коробку сигарет, с третьего получили должок в двадцать тысяч рублей, и жаль, что половину придется отдавать сынку Мастачного через какого-то майора Семеняку.
От неожиданности Судских забыл о боли. Как Мастачный?..
Больше о нем не упоминалось, но из разговора Судских стало понятно, что майор — их непосредственный начальник и выступает связующим звеном между ними и какими-то коммерсантами. И майор — полная сука, потому что отбирает нагло часть их заработанной доли.
Открытие не поразило его, лишь углубилась боль, заныла, словно рэкет милицейских работников тому причина, а разбой мафиозных структур — узаконенный бизнес.
Отняли надежду.
Лишь вскользь они упомянули о нем: брать с него нечего, разве куртку… Увозили подальше, как отброс.
Возмущение перекрывало боль. Тот самый случай, когда безысходность прорывается воплем возмущения, оно сильнее боли, за ним наступает отупение. И тут Судских заставил себя превозмочь желание поддаться инстинкту. Что, собственно говоря, произошло? Пока еще его всего-навсего стукнули по голове и везут добивать двое безмозглых ублюдков, не убоявшихся Божьей кары. А что им кара, если существуют они в своем усеченном мире, где убийство — обычная работа, за которую платят. Попробуй скажи им о Библии, творениях Пикассо или о музыке Перголези — убьют без сожаления и правильно сделают: оттого, что подвальным крысам объяснять бином Ньютона, картофель лучше не сохранится.