Александр Георгиев – Обручье (страница 5)

«Слушай, оруженосец! Это говорю тебе я, граф Робер Артуа! Перед тем как отправляться в поход, ещё раз задумайся – способен ли ты ради дамы сердца на подвиги, от которых, может быть, зависят её жизнь и честь. Там, где в дело вмешались сарацины, – жди чего угодно. Ты можешь встретить на своём пути не только неверных, с которыми легко договориться языком меча. Говорят, что в землях, куда лежит путь Христова воинства, водится всякая нечисть – твари, подобные нашим вервольфам, люди с двумя головами и каменным лицом, птицы, способные поднять в когтях рыцаря в полном доспехе. Готов ли ты к встрече с ни…» И тут вырубились пробки. Вася сердито отключил блок бесперебойного питания и пошёл на кухню – искать запасную плавкую вставку. По закону подлости, конечно же, не нашёл. Он попробовал полюбоваться на звезды, но от вида ночного неба на душе сразу как будто сквозняк задул. Небосвод напоминал гигантскую воронку, грозил затянуть и унести неведомо куда. Оставалось только лечь, утро вечера мудрёнее.

Маргарита глотнула коньяк и откусила кусочек тартинки. Горячий клубок прокатился по горлу, и Маргарита почувствовала, как по телу волнами начинает расходиться блаженное тепло. Нервный озноб, мучивший её весь вечер, отступал. Она отпила ещё. Пламя свечей отражалось в бусинках икры, в уютной темноте кухни они сверкали, словно старинные самоцветы. Лалы – так в X веке назывались рубины. Красивое название. Красиво тонет живой огонёк свечи в золотистой глубине коньяка. Маргарита никогда не любила глупых застолий с хрусталём и свечами, ей казалось, от них за версту несёт театральщиной и дурацким снобизмом.

Но сегодня у неё совсем другой, особенный случай. Маргарита протянула ладонь к свече, легко коснулась кончиками пальцев дрожащего пламени. Язычок трепыхнулся, но Маргарита в тот же миг отдёрнула руку. Успела, не обожглась. Маргарита тихо засмеялась и потянулась за сигаретой. Конечно же, она молодец. И как все хорошо складывается в последнее время. Выходит, зря она так переживала из–за ухода Киргизова. Вот уж поистине не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Раскопки Вежецкого – это её настоящий шанс! Не безнадёжное копание в старых архивах, а весьма многообещающее практическое дело. Как удачно оно начинается! Сам Троепольский «нас заметил и в гроб сходя, благословил»!

После второй рюмки вдруг захотелось стать доброй–доброй, прямо сейчас. Что бы такое сдобрить? Придумала. Она выудила из помойного ведра томик Булгакова, обтёрла тряпочкой и отнесла на полку. Я дарю тебе жизнь! Эту книгу Маргарита не переносила на дух. Влюблённая неврастеничка, ставшая могущественной ведьмой, да вдобавок её тёзка – это уж слишком! Столь злобной иронии Маргарита не простила бы и самому близкому человеку. К книгам Марго относилась серьёзнее, чем к людям, и поэтому до сегодняшнего дня рука не поднималась выкинуть чёртову чушь. Сегодня на миг показалось, что уже можно все. Но вот ведь, не выкидывается… Сзади грохнуло, по затылку и спине хлестнуло осколками. Оглянувшись, Маргарита увидела на столе россыпь битого хрусталя и растекающуюся коньячную лужу. С минуту не могла пошевелиться, давешний озноб сковал тело. Сейчас сами собой погаснут свечи, полуночный мрак выдавит стекла в окнах, уже на лестнице слышны вкрадчивые шаги… Бешено повернувшись, она ударила по выключателю. Вспыхнул свет, и Маргарита внезапно вспомнила. Графинчик–то ещё тёткин, куплен в советское время. Маргарите как–то рассказывали, что тогда делали много дешёвой посуды из искусственного хрусталя. Но из–за неправильной термической обработки бокалы и салатницы часто трескались и взрывались прямо на столе. В общем, повезло, что успела спиной повернуться. Маргарита глянула на часы – три минуты первого. Надо бы ещё убрать осколки и вытереть лужу, но никак не удавалось унять дрожь в руках. Рассердившись, Маргарита просто плотнее захлопнула дверь кухни. Она приберётся здесь потом, когда отдохнёт. Но уснуть ей не удалось до самого утра.

Он закрыл тяжёлую, переплетённую в крокодиловую кожу обложку и задумался. Фолиант лежал на чёрной, привезённой с конгресса в Стокгольме, простыне, окованные медью углы блестели, как инструменты инквизиторов. Necronomikon, «Книга Смерти». Ох уж это, исключительно латинское, стремление все окружать мистическим туманом, наводить тень на плетень. Наверное, из–за этой страсти к внешним эффектам западноевропейская медиевистика в целом и демонология в частности так недостоверны. Ведь славянские культы не имеют столь пугающего антуража, но, при детальном рассмотрении, таят в себе такие возможности… Куда там Necronomikon’у со всей алхимией и ересиографией в придачу! Михаил Троепольский не афишировал своего страстного увлечения историей колдовства, поэтому обычно занимался штудированием источников – как и сегодня – ночами, в полном одиночестве. Под окном кто–то вскрикнул жалобно и испуганно. Михаил легко вскочил на подоконник и высунулся в форточку – нужно осведомиться, что это за вопли в центре города посреди ночи, может быть, помощь нужна? Но на улице никого не было. Электронные часы на площади показывали 24:01. Электрическое зарево над городом съело звезды, только на юго–востоке, у самого горизонта, мерцала какая–то то ли звёздочка, то ли планета. Отсюда она казалась красноватой, зловещей. «Где–то в той стороне Вежецкое городище. Скоро, скоро отъезд, и это прекрасно». Спрыгивая с подоконника, профессор зацепился за торчащий из рамы кончик шурупа и здорово поранил ладонь. Тяжёлая, густая капля крови поползла вниз по запястью, щекоталась, пока он искал йод и вату. «Конечно, раскоп не обещает ошеломительных сюрпризов, – додумывал мысль Михаил, промокая ранку салфеткой, – однако, как говаривал Бендер, полную гарантию вам может дать только страховой полис… Странно, ранка небольшая, а кровь все никак не унимается…»

Человек, именовавший себя Магистром, досадливо пожал плечами, встал с дивана и зажёг настольную лампу. Придётся, хотя рукопись хочется читать именно так, как последние два часа, – лёжа, при свече. Её неверный свет не мешал звёздам заглядывать в окно, и Магистру казалось, что небосвод заодно с ним, что он тоже вглядывается миллионами своих звёздных глаз в витиеватые арабские письмена. И на того, кто их писал, смотрели те же самые, что и сейчас на Магистра, сияющие глаза неба. Они одинаково бесстрастно взирали и на то, как он скрипит пером по дорогому, подаренному самим Вторым Визирем, пергаменту, и на то, как грамотея волокут к жертвенному камню. Пускай, если задрать голову в Ширазе, увидишь совсем не те созвездия, что висят над Волгой, но это сути не меняет. Если взглянуть не снизу, из людской каши, а сверху, от звёздных хоров, то разницы между какими–нибудь Бобрецами и Ширазом никакой. Скоро, очень скоро, и он, Магистр, будет смотреть на мелочь людскую сверху, как господин и повелитель. Вот только сейчас придётся на секундочку воспользоваться электричеством – именно от этой буквы зависит смысл слова, а написана она как–то странно. Словно сочинителя–каллиграфа кто–то толкнул, едва не заставив уронить перо. Тем более что фотокопия есть фотокопия, оригинал он, наверное, разобрал бы вообще в темноте, одним лишь чутьём идущего по следу зверя. При свете лампы стало ясно, что это все–таки «алеф». Магистр нервно лизнул свежую царапину, бросил в рот виноградину и жадно впился глазами в текст: «Кованный из чёрной бронзы браслет, по дуге – три клыкастые твари…»

Глава 3. Инструментарий для работы с кровью

Перочинный ножичек в руках искусного хирурга далеко лучше иного преострого ланцета.

Голова – эквивалент всего животного, задние ноги хищника усиливают его связь с хтоническим миром.

«…Кованный из чёрной бронзы браслет, по дуге – три клыкастые твари, и одна из них – волк, вторая – барс, а третья – тварь, невиданная в тамошних краях, обликом напоминающая гиену. И тот из людей, кто им завладеет, получит силу от бога лесного и звериного, обличьем волосатого, коего обитатели здешние смертно боятся и Хозяином почитают. И ежели кто тем браслетом завладеет, сможет принимать облик любой из трёх тварей и сможет по желанию обратить в волка любого встречного и затем повелевать им, как последним рабом, до смерти. А убить оборотней простым оружием никак нельзя, и даже добрый дамасский булат не берет их, в чем мы, пишущие эти строки, убедились доподлинно сами…»

Свет настольной лампы резал глаза, Магистр отогнул занавеску и долго смотрел в темноту. Дотошный автор описал артефакт достаточно точно. Нет сомнения, что и все прочие его сведения достойны доверия. Какое счастье, что этому сумасшедшему арабу удалось благополучно унести ноги и вернуться домой. Иначе драгоценные сведения так и затерялись бы в глубине веков, оставив только след в тёмных преданиях неграмотных потомков детей Велеса. Но теперь… теперь ясно, что надо делать. Правда, полной инструкции араб не оставил, ограничился глухими намёками, но это не преграда. Подробные описания древних ритуалов имеются в других, параллельных источниках, все они Магистру давно и хорошо известны. Абд Фарадж добавил последний факт, но зато самый решающий.

Из подворотни вывернула машина, свет фар раздробился на тысячи струящихся осколков – оказывается, на улице давно сыпался дождь. Наверное, также блестит в лунном свете дамасский булат. Интересно, как умудрился купец выкрутиться из ситуации? Впрочем, это были личные проблемы Абд Фараджа, не стоит зря ломать голову. И без того есть над чем подумать. Во–первых, добыть сам артефакт. Если догадка верна, то его местоположение известно. Браслет сильно повреждён, но при утроении ритуала должен сработать. И второе… для ритуала нужна ещё одна вещь. До выезда в поле осталось полмесяца, время поджимает, а жулик–антиквар тянет время. Или просто хочет выманить у покупателя побольше денег?