Александр Георгиев – Обручье (страница 4)

Глава 2. Слушай голос звёзд

Если бы все прошедшее было настоящим, а настоящее продолжало существовать наряду с будущим, кто был бы в силах разобрать: где причины и где последствия?

Археологическое время совсем не похоже на наше календарное время. Археология имеет дело с периодами неопределённой длительности…

– Господин! Господин!

Абд Фарадж вздрогнул и едва не выронил перо. Занавесь у входа откинулась, на пороге возник Салах.

– Как странно, Салах… Я не узнал твоего голоса. Он звучал так, словно меня зовёт кто–то совсем незнакомый и очень издалека. Зачем ты оторвал меня от благородного упражнения в искусстве письма и выудил из глубины воспоминаний, как рыбак выуживает серебристую рыбку?

– Господин, великий визирь Шамсутдин, да продлит его дни Аллах, да будет благословенно имя Его, завтра, ещё до второго призыва муэдзина, ждёт тебя. Он желает овеять свои уши опахалом внимания, чтобы ум его, да останется он трижды неприкосновенным, вместил всю повесть о твоём большом путешествии на север. Ты сам велел мне, господин, сегодня не позволять тебе ложиться позже полуночи. Полночь, господин. Нехорошо посещать великих визирей, да продлит их дни Аллах, да будет благословенно имя Его, с лицом мятым, как переспелая хурма… Но если я зря тебя потревожил, прикажи меня наказать.

– Да хранит тебя Аллах, да будет благословенно имя Его. Иди, я сейчас лягу.

Абд Фарадж вышел на крышу, чтобы перед сном посмотреть в глаза тысячи созвездий. Ему почудилось, что ночное небо затягивает его в гигантскую, усыпанную звёздами воронку, чтобы нести, нести… через ночь, через смерть, через время, туда, откуда все–таки зовёт чей–то незнакомый голос…

– Екатерина! Заканчивай трепаться по телефону! Невозможно же спать, двенадцать ночи, у меня завтра симпозиум. Я что, должна на него идти с мордой, как у хомяка?!

– Тьфу на тебя, мам! Ты меня заикой оставишь! Ладно, Лисюнь, отключаюсь, а то у меня предки возмущаются. Ты поумирай до завтра от любопытства. Состыкуемся, тогда и объясню, что я имела в виду. Чао!

Катя положила трубку и заглянула к маме.

– Какой–то у тебя голос непонятный, мам. Ты не через подушку со мной только что общалась?

– Катька, имей совесть! Не через подушку. Давай целуй меня в нос и марш спать.

Катя почистила зубы и на минутку шмыгнула на балкон. Шорты высохли. Высоко–высоко, сквозь по–майски сквозную крону старого тополя, мерцали звезды. Девочка подмигнула самой яркой и вдруг представила себя воробьём, ночующим на ветке. Интересно, вот люди меняются, а воробьи, поди, и в шестнадцатом веке были такими же, как сегодня. И в пятнадцатом, и в десятом.

Лиска положила трубку и фыркнула. Ох уж эта Катька, опять авантюру какую–то изобрела и соратников ищет. Ну уж нет! Никаких новых хобби. К экзаменам надо готовиться.

«Дззззззз!» – завопил телефон.

Лиска схватила трубку, готовая выпалить непутёвой подружке все, что думает о полуночных звонильщиках, но не сказала даже «алло». Сердце почему–то выпрыгивало из груди, и спина сразу стала мокрая. В трубке молчали. Потом тяжко вздохнули и спросили:

– Это ты?

Голос был глубокий, и такой знакомый, что Лиске показалось, будто она разговаривает сама с собой.

– Я.

– А-а, тогда ладно. – И короткие гудки.

Лиска вернулась в комнату и уселась на подоконник. Понятно, что ошиблись номером, но все равно странно как–то. Стараясь успокоиться и захотеть спать, она смотрела в небо. А небо смотрело на неё. Очень внимательно.

Лёша полез взглянуть на заваленные книгами часы и, естественно, уронил с верхней полки два тяжеленных тома. При такой неловкости неудивительно, что его прозвали Ботаником. Часы показывали одну минуту первого. Ещё минут сорок пять можно почитать. Что там упало? Может быть, в случайном падении именно этих книг есть скрытый символизм, подобный символизму Нострадамуса? Усмехнувшись таким нетипичным и иррациональным мыслям, Лёша машинально прочёл названия. «Жизнь животных» Брема и «Верования угро–финских племён». Забавное сочетание, хотя символизмом здесь и не пахнет. Племена – ещё куда ни шло, но Брем не имеет и не будет иметь к его жизни никакого отношения. Для историка, не энциклопедиста, а глубокого специалиста, знания о фауне совершенно излишни. Он открыл форточку, по стеклу промелькнул блик. «Или все–таки пахнет?» – отчётливо произнёс в голове чей–то голос. «А вот это уже переутомление, – определил Ботаник. – Как ни жаль, придётся на сегодня пожертвовать ночным чтением. Разумнее будет выспаться».

– Во, принесла, – жена со стуком поставила бутылку на стол, скинула чуни и потопала в спальню. Уже оттуда, с безопасного расстояния, пробурчала: – И когда ты уж ей, заразой, захлебнёшься?

Антон остался сидеть, драться сегодня не хотелось. Да и палец болел нещадно. Вчера, как вынимал рыбу из сетей, казавшаяся снулой щука вдруг тяпнула – думал, всё. Дырки оставила, как от гвоздей. Всю пятерню разнесло не хуже подушки. Он пошёл к бабке Офигеновне, а ведьма помочь отказалась. Только и сказала: «Ох, часто ты не туда руки суёшь, Тоха! Смотри, седня руку мало не откусили, а завтра как бы до головы не добрались. Образумился бы ты! Иди отсюда, само заживёт, без меня».

Антон налил полстакана, выпил, закусил картохой. Дурная ночь, жмёт как–то сердце, а отчего – хрен поймёшь. Вышел покурить, затянулся. На воздухе вроде полегчало. Из–за реки донёсся вой. Смертно–тоскливая волчья жалоба плыла под звёздным куполом неба, словно искала кого–то. Когда вой замолк, Антон стряхнул оцепенение и от души выматерился.

– Чо лаешься, Тох? – спросили от соседнего забора. Вглядевшись в темноту, он узнал возвращавшегося с рыбалки Серого.

– Ты слыхал?

– Чо?

– За рекой волчара вроде выл.

– Поспал бы ты, Тох, а то так и «белочку» поймать недолго. Какие те волки в мае?

– Вот и я не пойму какие…

«Ворожба на последнюю седмицу, Ладо на весь год путь оказывает, ворожба на последнюю седмицу, Ладо на весь год путь оказывает…» – пришёптывала Татьяна Афиногеновна. До времени, когда начинать, оставалось ещё минут пять. Полночь стояла над Бобрецами, безмолвная, как чёрная вода в колодезе. «Звезды–то какие нынче крупные – рассыпчатые, как и не на Волге, а, прости Господи, в Аравии какой. Аж голова от них кружится, особенно если на Гончих Псов глядишь. Или это от «Беломора»? Совсем дерьмовый табак стал, развелось олигархов–хитрованов, гонят контрафакт всякий». Старуха затушила папиросу, ещё разок глянула на Псов и ушла в дом.

Полусаженная чёрная свеча горела ровно, огонёк отражался в тазу с дурманным травяным настоем. Ведьма припала губами к бурой маслянистой жиже и, не переводя дыхания, выпила весь таз. Крякнула, распустила космы, уселась перед свечой, вперила в огонёк по–совиному округлившиеся глаза, широко развела руками. Тишина загустела, как сметана, Афиногеновна слышала, как поскрипывает малая косточка где–то в плече. Резко хлопнула калитка, и сразу – дверь в сенях. Взрычал, будто на зверя, сторожевой пёс Гарнизон и замолк, как не было собаки. Старуха кошкой метнулась к двери, ударилась всем телом, но с тем же успехом она могла биться об стену. За спиной скрежетнул засов, кто–то заложил ставни. Сама собой вдвинулась в трубу печная заслонка, на дверце печки расцвели узоры инея. Тяжёлые шаги простонали по сеням и затихли у двери. Огораживая себя взмахами чёрной свечи, бабка отступала в угол, губы шептали обережный наговор. Вот лопатки упёрлись в стену, дальше – некуда.

– Ты, Яндова, не боись, найдётся на тебя управа, – негромким басом сказали в сенях. И сразу с грохотом выпал засов из ставня, и настежь распахнулись все двери и калитки. Ведьма прянула вперёд в сени, во двор, в сад. Постояла и медленно, по–старушечьи шаркая, пошла назад, в горницу. С натугой взбираясь на крыльцо, ступеньки которого перед ворожбой засыпала сплошным слоем соли, увидела – нет ничьих следов, кроме её собственных. Впрочем, иного и не ждала.

«Но голос взвывшей от боли собаки рассеял все наши страхи. Кто уязвим, тот и смертен, и если она ранена, значит, её можно и убить. Боже, как бежал в ту ночь Холмс!» – Митя отложил книгу и прислушался. Кажется, постучали в окно. Он выглянул, но ничего кроме темноты не увидел. Тогда он вышел во двор. У окна никого не было. Непостижимый узор звёзд висел над спящей деревней. Митя представил себе, как доктор Ватсон, размахивая револьвером, мчится за Шерлоком Холмсом, настигающим собаку Баскервилей. «Хорошо им вдвоём работать, – позавидовал Митя. – И преступления вон какие заковыристые. А в нашем районе одна вечная антиалкогольная кампания с отягчающим мордобоем. Ладно, будет и на моей улице праздник. Все участковые с бытовухи начинали. Сколько там времени?» Фосфорные, как шерсть собаки Баскервилей, стрелки на Митиных часах слились в одну – ровно полночь. В зелёных цифрах на циферблате было что–то таинственное, они светились, словно глаза каких–то поселившихся в часах маленьких волшебных зверей. Но Митя Байков знал, что лейтенант милиции не должен впадать в мистический символизм. Тем более что завтра ехать в Ферапонтовку, искать свидетелей расхищения запчастей с новой сеялки. Хотя и без свидетелей ясно, что сеялку уконтрапупили дядя Жора с Анваром, но выспаться все–таки надо.

Вася ещё пару раз кликнул мышкой. Все в порядке, кадр сохранился, качество превосходное. Он отправил файл на печать. Принтер подумал и с ласковым жужжанием выдал картинку. Мальчик осторожно вставил ещё тёплую бумагу в рамку и укрепил на заранее вбитом гвоздике. Теперь Пенелопа Крус всегда будет смотреть со стены на своего верного обожателя. А даже если кто и заметит, что это – вылитая Катька, так я не при делах – знать не знаю, фанатею от актрисы, и отвяжитесь на фиг. Бабушкины часы в гостиной с расстановкой пробили двенадцать раз. Однако в открытое окно вливался свежий ночной воздух, и звезды над соседней девятиэтажкой перешёптывались так, что спать не хотелось совершенно. Вася чуть передвинул монитор, чтобы, не отрываясь от фильма, краем глаза видеть Пенелопу—Катьку.