Александр Генис – Три города Сергея Довлатова (страница 21)
«Советскую Эстонию» и всех ее персонажей, даже тех, что не пришлись к литературному двору, Сергей всегда помнил и передавал им приветы. По-моему, даже веселел.
Милая Лиля! Известия от Вас на фоне мрачной жизни так неожиданны в своей чудной дурашливости…
Шуре М. скажите от имени Неизвестного, что она старая б…дь в полном исчерпывающем значении слова.
Шура М. кричала на собрании: «Что это Довлатов все время повторяет — скульптор неизвестный, скульптор неизвестный! Нельзя, что ли, наконец узнать его фамилию?!»
Инессе передайте, что идеи марксизма подорваны как раз ею. Добавьте, что она тоже старая б…дь.
Инесса заведовала отделом, в котором служил Довлатов. Там же работала несчастная, одинокая и глубоко пьющая Лариса, снимавшая с сыном комнатку в запущенной коммуналке. Инесса говорила: «Хорошо тебе, Лариса, не нужно думать ни о ремонте, ни о мебели, а мне, вообрази, опять придется обновлять кафель в городской квартире и в финской бане на даче!»
Передайте Гасплю, что он некрасивый…
Сергею нравилось все, что имело отношение к игре в слова: буриме, стихи на случай, удачная реплика…
Однажды ранней весной он пришел в редакцию обритый наголо. Мы минут десять поговорили в коридоре и стали расходиться по своим отделам.
— Подождите, Лиля, почему вы ни слова не сказали о моей прическе?!
— А надо было?
— Все как-то реагировали: «Довлатов провел ночь в вытрезвителе», «Довлатова арестовали, но потом выпустили», «Выпустить-то выпустили, но следствие идет. Взяли подписку о невыезде». А вы что?
— А я заметила, что вы всю зиму ходили без шарфа, но постеснялась вам его подарить. Теперь, получается, встал вопрос и о шапке.
— Понятно! Хотел пошутить, напросился на жалость. Пойду к себе. Ваш многострадальный Довлатов.
Я была уверена, что мимолетный разговор улетучился и забылся. Но под одним из писем стоит подпись: «Ваш многострадальный Довлатов». И опять Довлатов приглашает в гости; в письме есть такие строки:
Только поэт по самой природе творческого дара может не заметить пожертвованной ему жизни, но никогда не забудет графики случайного жеста промелькнувшего человека, почему-то царапнувшего глазной хрусталик.
К нам в редакцию приходили радиожурналисты и приносили свои заметки. Как уверяла заведующая отделом информации, в котором служил Сергей, Инна Гати: и им хочется, чтобы после них что-нибудь осталось!
Как-то Сергею предложил свою зарисовку с выставки собак Саша Харченко, пришедший в радиожурналистику из пограничных войск, а теперь мечтавший бросить микрофон и взяться за перо. Ему хотелось учиться ремеслу у Сергея Довлатова. Заметка называлась: «Хорошо, когда твой друг — собака!» Харченко преданно смотрел на Довлатова. Изнемогая от отвращения, Сергей попросил заголовок заменить. Харченко взялся сделать это, не выходя из редакции. «Разве я не понимаю, Серега, — соглашался он. — Что, мой друг — сука, что ли? Или свинья?!»
Через два часа было готово новое название: «Хорошо, когда собака — твой друг!»
Скрутив самого себя смирительной рубашкой, Сергей велел Харченко не торопиться, обдумать заголовок спокойно и прийти дня через два.
Через два дня просветленный Харченко поблагодарил Сергея за наставления, утер лоб и положил на стол переработанную заметку с новым заголовком: «Каждому — по медали!»
В «Советской Эстонии» умели широко и обильно отмечать красные дни календаря. Несколько сотрудников редакции (соблюдалась продуманная очередность) подавали к празднику на имя главного редактора, Генриха Францевича Туронка, слезные прошения о материальной помощи. Прошения надрывали душу картинами прозябанья за чертой бедности в связи с поголовной смертью ближайших родственников и необходимостью их похорон, а также личными страданиями на почве сахарного диабета, левостороннего паралича и начинающейся шизофрении. Генрих Францевич оказывал помощь из стратегического резерва редакции и следил, чтобы диагнозы и беды не повторялись, а родственники упокаивались не ближе Владивостока (плюс суточные). Пособия складывались в весьма приличную сумму: можно было устраивать торжество. Стол накрывали роскошный. Пользовались поводом и непременно присылали гостинцы директор овощной базы, преследуемый фельетонами Репецкого, и труженик шашлычной Гаспарян, которому Рогинский устроил таллинскую прописку. Еды хватало на несколько дней. Кто-то отлучался на ночевку домой, а кто-то сообщал семье, что вынужден по заданию редакции срочно отбыть в Хаапсалуский район — посмотреть, не полегли ли там от засухи хлеба.
Вечно недовольны были только Рогинский и секретарь партийной организации Стас Вагин. Они уверяли, что водки всегда не хватает и едят они практически всухомятку.
Приблизилась очередная светлая дата. Проведать свой печатный орган должны были партийные руководители республики. После некоторых колебаний Генрих Францевич Туронок поручил организовать застолье Рогинскому и Вагину. Вагину при этом было приказано навсегда забыть иероглифы и присматривать за Рогинским — «нашим беспартийным товарищем».
На все деньги Вагин и Рогинский купили водки. Ночью продали ее по двойной цене в каких-то совершенно темных уголках города, где не было ни круглосуточных магазинов, ни забегаловок. Утром на все деньги опять купили водки и опять перепродали ее ночью. На третий день уже не с сивушным, а ацетоновым похмельем явились в редакцию. Водкой можно было теперь залить весь Дом печати, весь Центральный комитет партии, но не было ни закуски, ни денег на нее.
Обезумевший от ужаса главный редактор дал Рогинскому служебную машину и свою личную заначку. Рогинский помчался на Центральный рынок и купил-таки там за бесценок бочку квашеной капусты — вместе с самим бочонком. На рынке стенки бочонка казались хорошо и цепко пригнанными, но в редакции обман раскрылся: доски расслабились и стали пьяненько расходиться в разные стороны, еле-еле держась за руки. Редактор покачал головой и потянул кусок капусты, выглядывающий из щели, тот стал упираться и ворочаться внутри, не вылезая. Редактор наклонился и отгрыз кусок на пробу. Капуста пованивала, но хрустела на зубах.
Вагин, не жалея брюк, волок уже из рабочей столовой Дома печати огромную бадью с вареной картошкой, оставшейся от смены. Картошка была черная и влажная.
— Любой вам скажет, — орал Рогинский, — что это лучшая закусь!
— Гриб да огурец, — подтверждал Вагин, — сами знаете — не жилец!
Столы накрыли, жизнь налаживалась. Партийное руководство республики с приязнью поглядывало на практиканток отдела сельского хозяйства. Только Рогинский всплескивал руками:
— Мы бы со Стасом еще раз успели раскрутиться, да видно бедному жениться — ночь коротка!
— Вот, Лиля, вы спрашивали, как это — совершенно nonfiction? Совершенно! — подытожил Сергей Довлатов.
Сергей очень внимательно и, как казалось, благодарно выслушивал замечания, касавшиеся его прозы. Ругал себя за торопливость, которая, как он говорил в письмах, все губит.
Но, если речь заходила о его шуточных стихах и куплетах, становился обидчив. Может быть, потому, что не считал это своим главным делом, а во всем второстепенном, борясь с хаосом своей жизни, он был необыкновенно педантичен, строг и собран, требуя от себя и быстроты, и четкости. Обвинение в негодной рифме или, не дай бог, ошибке нарушало регулярность его литературного быта, что было для него невыносимо.
Из Пушкинских Гор Сергей Довлатов написал мне среди прочего:
…Сафонову привет. Пишет — и хорошо. Хуже, если б воровал.
Я тоже написал стихи, которыми здесь и прославился.
Нечто вроде заклинания для местных купальщиков:
Стихи актуальные.
В ответе я указала Сергею на то, что «говно» пишется через «о», а не так, как слышится.
Сергея раздражил этот грамматический подвох.
В очередном письме он не без ехидства цитирует «Песню Рулевого» Охапкина:
И спрашивает:
Как Вы думаете, тартуская студентка, что это может означать? Нельзя ли поинтересоваться у Минералова (
В другом письме:
С удивлением констатирую: Ваш земляк с гоголевской фамилией Минералов дельно написал в «Литгазете»…
Мне рассказывали, что пьяный Твардовский вечно орал: «Ну что за мерзкая фамилия — Смоктуновский, а Гамлета сыграл лучше меня!»
Спустя много лет я прочла у Сергея рассуждения о том, что грамматические ошибки гения наделены неким высшим смыслом. Вот Гоголь писал «щикатурка» вместо «штукатурка» и не захотел исправлять, когда ему указали на ошибку.
Но в минуту горьких сомнений Сергей все-таки вернул «говну» его грамматический статус.
Оформив отпуск и даже получив отпускные, Сергей тем не менее пришел на следующий день на работу.
— Не верю я, Лиля, что они мне будут платить деньги ни за что, просто так!
Однако Сергея заверили, что он действительно может целый месяц не появляться в редакции.