Александр Гарцев – Золотой берег (страница 2)

Биография: Транс-человек, заменивший 60% мозга на импланты, чтобы быстрее мыслить.

Речь: Монотонная, как у робота, но в кризисных ситуациях — срывается на истерику, показывая, что "человек" внутри ещё жив.

Мотив: Любопытство ученого. Они хотят понять механизм превращения души в золото. Им все равно на жизни, важна формула.

Ари (Голос Синтро).

Портрет: Отсутствует. Это просто сияющий шар в зале суда.

Характер: Беспристрастный до ужаса. Он дает слово Арсению, но не для того, чтобы спасти его, а чтобы посмотреть на "Экзор" в действии.

Мотив: Сбор статистики для улучшения управления.

Валера (Механик). Старый друг Арсения. Предупреждает его о слежке. Погибает в середине повести от рук наемников Ран.

Глава "Той" галактики (Телепатический образ). Существо по имени Кси-Тэо, которое связывается с Арсением через сны, показывая ему, что они — не животные, у них есть поэзия и дети.

Прокурор. Безымянный функционер, который требует для Арсения Глиссады (стирания памяти).

Глава 1. Ноль и Единица

20 мая 2126 года, 06:47 по времени Нептуна. Орбитальная станция «Гелиос-7», Институт Вселенских Проблем. Сектор Когнитивной Физики.

Арсений Касаткин стоял у панорамного окна и смотрел, как Нептун медленно вращается внизу, огромный, холодный, синий. Кто-то когда-то сказал, что он похож на глаз утопленника. Арсений помнил эту фразу из старого романа — он любил древнюю литературу, ту, что ещё пахла бумагой и человеческой болью. Сейчас люди читали через нейро-линзы, вживляли тексты прямо в кору, но Арсений хранил в каюте три книги. Настоящих. С пожелтевшими страницами. Мать подарила.

За спиной тихо гудели квантовые процессоры. Лаборатория просыпалась. Стеклянные коридоры станции «Гелиос-7» уже наполнились первыми голосами — кто-то смеялся над голограммой новостей, кто-то заказывал синтетический кофе через встроенный в запястье интерфейс. Запах озона и стерильной чистоты. Идеальный мир. Идеальное утро.

Арсений провел ладонью по стеклу. Отражение смотрело на него усталыми глазами. Тридцать шесть лет. Русые волосы, вечно взлохмаченные — он принципиально не пользовался нано-расчёской, считая это излишним насилием над природой. Очки. Старомодные, с тонкой металлической оправой, без диоптрий. Просто щит. Когда мир давит, можно поправить переносицу и сделать вид, что ты отгородился стеклом.

— Арсений Вячеславович, вы сегодня раньше обычного, — произнес мягкий голос системы. — Статистика вашего сна зафиксировала дельта-ритмы низкой интенсивности. Рекомендую витаминный комплекс.

— Отстань, Ари, — буркнул Арсений, хотя знал, что голос Синтро не обидится. — Я просто не мог уснуть.

— Тревожность повышена на семнадцать процентов по сравнению со средним значением за месяц.

Арсений усмехнулся. Конечно, повышена. Как иначе, если ты стоишь на пороге открытия, которое может перевернуть всё, что человечество знало о времени и пространстве? Или наоборот — оказаться ошибкой, багом, глюком системы, который сотрут через неделю, и никто не вспомнит. Ему снилась мать. Это всегда был плохой знак. Она стояла в том самом ангаре на Ганимеде, в белом скафандре, слишком лёгком для такой работы, и улыбалась. А потом клапан. Всего один клапан, который кто-то забыл проверить. Разгерметизация — это красивое слово, за которым стоит ужас. Взрыв, вакуум, секунда агонии, тишина.

Арсений сжал челюсти. Хватит. Прошло двадцать два года. Пора бы уже научиться не просыпаться в пять утра с этим комком в горле.

Он прошёл по стеклянному коридору, и его шаги отдавались эхом. Пол под ногами был прозрачным, и под ним, в трёх уровнях ниже, кружились потоки данных — золотые, синие, зелёные нити информации. Институт Вселенских Проблем был сердцем Солнечной системы. Здесь решали, как жить дальше, когда у тебя есть всё. Здесь не было голода, войн, болезней. Синтро позаботился об этом ещё лет пятьдесят назад. Каждый гражданин получал базовый доход, доступ к образованию, искусству, путешествиям.

И всё равно люди скучали.

Арсений часто думал об этом. Почему, когда у тебя есть абсолютно всё, ты начинаешь хотеть того, чего нет у другого? Это и есть тот самый Экзор, о котором шептались в кулуарах. Атавизм. Ошибка прошивки. Какая-то древняя нейронная цепь, доставшаяся от пещерных предков, активируется в моменты полного благополучия. Как зуд в ампутированной конечности. Ты знаешь, что ноги нет, но она чешется.

Арсений вошёл в свою лабораторию. Сектор Когнитивной Физики находился на самой окраине станции, там, где за тонкой стеной начинался открытый космос. Здесь было тихо. Тусклый свет, терминалы, обёрнутые в матовый пластик, запах перегретого металла. Собственное пространство. Его кокон.

— Включить рабочий терминал «Альфа-12», — сказал он.

Голограмма засветилась. Тысячи линий данных побежали вверх. Арсений опустился в кресло, которое помнило форму его тела до миллиметра — система подстраивалась под него каждый раз, когда он садился.

Он работал над «расчёской струн». Так он называл это про себя. Тенерион — официальный термин, но звучал он слишком сухо. А струны... они пели. Если правильно настроить прибор, можно было услышать музыку вселенной. Гравитационные волны, колебания пространства-времени, отголоски Большого Взрыва. Всё это звучало. И когда Арсений впервые услышал этот звук, он заплакал. Ему тогда было двадцать три, он только начинал свою карьеру, и профессор, старый выживший из ума гений, сказал ему: «Ты слышишь, мальчик? Это голос того, чего нет. Тебе нужно найти его».

Арсений искал пятнадцать лет.

И вот, казалось, нашёл.

Он открыл вчерашние лог-файлы. Пальцы зависли над клавиатурой. Не нужна была клавиатура, конечно — можно было отдать команду мысленно через имплант, но Арсений любил физический контакт с машиной. Так надёжнее. Так он чувствовал себя капитаном древнего корабля, который держит штурвал, а не передаёт управление автопилоту.

— Показать аномалию за 19 мая, временной слот 23:47, — произнёс он.

Голограмма потемнела. На ней появилась карта измерений. Тысячи точек, миллиарды линий, соединяющих известные пространства Солнечной системы. А в самом углу, там, где по расчётам вообще ничего не должно было быть, пульсировала едва заметная красная точка.

Арсений нахмурился.

— Анализ.

— Сигнал классифицирован как «шум», — ответил терминал. — Вероятность артефакта — девяносто девять процентов.

— Покажи спектрограмму.

Перед ним развернулась волна. Неровная, сбивчивая, но в ней было что-то... живое. Шум не бывает таким. Шум — это хаос. А здесь чувствовался ритм. Пульс.

Арсений откинулся на спинку кресла. Сердце забилось чаще. Он знал это чувство — оно приходило перед открытием. Тот самый миг, когда вселенная вдруг становится ближе, когда хочется закричать: «Я понял!», но ещё боишься ошибиться.

— Это не шум, — сказал он тихо. — Это кто-то.

Он снова посмотрел на пульсирующую точку. По расчётам, она находилась за пределами наблюдаемой вселенной. Там, где кончалась известная физика. Там, где пространство сворачивалось в узлы и время текло вспять. «Мёртвая зона», — называли её коллеги. Место, куда не долетают фотоны, где законы термодинамики теряют смысл. Пустота.

Но точка пульсировала.

— Элиза будет смеяться, — пробормотал Арсений. — Скажет, что я опять перегрел процессоры.

Он представил её лицо. Серебристые волосы, стальные глаза, идеально прямой нос. Элиза Витольдовна Ран. Женщина, которую вырастил Синтро. Она никогда не ошибалась. Она была точной, как лазерный луч, и такой же холодной. Она считала Арсения «нестабильным» из-за его книг, его привычки грустить, его бесконечных разговоров о душе. Она говорила: «Ты живёшь в прошлом, Касаткин. Настоящее — здесь. Будущее — здесь. Успокойся».

Арсений посмотрел на точку. Она пульсировала всё быстрее.

Он вспомнил мать. Она стояла в лаборатории на Ганимеде, такая же растрёпанная, как он сейчас, и объясняла ему, семилетнему, как работают клапаны термоконтроля. Она говорила: «Никогда не верь расчётам до конца, Арсюша. Верь вот этому», — и она касалась своей груди там, где билось сердце. «Машина не чувствует приближения опасности. А ты чувствуешь».

Он чувствовал это и сейчас. По спине пробежал холод.

— Удали аномалию, — приказал он. — Стереть данные.

Терминал мигнул. Красная точка исчезла.

Арсений выдохнул. Вот и всё. Ошибка системы. Глюк. Завтра он расскажет Элизе о своей «ночной галлюцинации», она сделает скептическое лицо, но не скажет ни слова. Всё будет как прежде. Безопасно. Предсказуемо. Скучно.

Он уже хотел встать и пойти завтракать, как голограмма снова засветилась.

Красная точка появилась снова.

Только теперь она была ярче.

И пульсировала громче.

Арсений замер.

— Что это? — спросил он шёпотом.

— Неизвестный источник, — ответил терминал. — Рекомендую сообщить в Синтро для дальнейшего анализа.

Арсений не ответил. Он смотрел на точку, и где-то глубоко внутри него, в той самой древней части мозга, которую учёные называли Экзором, что-то щелкнуло. Он знал, что это такое. Он знал, что это не глюк. Это была дверь.

И она открывалась.

Только ему.

Арсений выключил терминал, нажав на физическую кнопку. Это было запрещено — все системы должны работать круглосуточно, — но сейчас ему было плевать. Он стоял в темноте лаборатории и смотрел на чёрный экран. Точка внутри его головы всё ещё пульсировала. Она звала его.