Александр Гарцев – Заводские парни (страница 4)
Они вышли в коридор. Женька запер дверь на ключ, спрятал его в карман. Лёша шел рядом с Геной, чувствуя на себе его боковой, изучающий взгляд. Ему хотелось спросить еще что-то — про книгу, про пометки, про Москву, — но язык как будто прилип к небу.
Лестница пахла сыростью и табаком. На площадке второго этажа кто-то громко и пьяно пел: «Эх, топни, нога, топни, правенькая...». Гена остановился на мгновение, прислушался, покачал головой.
— Видишь? — сказал он тихо. — Вот она, душа народа. Водка и частушки. А ты думал, там философия?
— А ты сам? — не выдержал Лёша. — Ты же философ. Почему ты здесь, а не в Москве?
Гена обернулся. В полумраке лестницы его глаза казались почти черными, а рыжая бородка — огненной.
— Потому что в Москве, брат, тоже расстроены, — сказал он с горькой усмешкой. — Только там струны настроены по-другому. А смысл... смысл один. — Он толкнул дверь на улицу, и холодный ветер ворвался в подъезд. — Пошли. Лучше танцевать, чем думать.
Они вышли на улицу. Сумерки уже сгустились, уличные фонари зажигались один за другим, разливая желтый свет по мокрому асфальту. Лёша поднял воротник куртки и зябко поежился.
«Он умный, — думал он, глядя на сутулую фигуру Гены, которая шагала впереди, засунув руки в карманы клетчатых брюк. — Очень умный. И циничный. До зубного скрежета. Как он может так жить? Без надежды? Без веры?»
Он вспомнил книгу на столе. Пометки на полях. Стихи, которые мелькнули на корке — он не успел их прочитать толком, но заметил: короткие строки, нервный почерк.
«Бедновато, — подумал Лёша. — Но искренне. Может, он просто боится быть искренним? Боится, что его раскусят?»
— Ты чего отстал? — крикнул Гена, не оборачиваясь. — Не стесняйся. Теперь ты свой. Заводской парень. Скоро научишься пить портвейн и материться через слово. Это у нас программа обучения.
— Я не буду материться, — буркнул Лёша, догоняя его.
Гена резко остановился, развернулся, и Лёша чуть не врезался в него. Гена смотрел в упор, вблизи, и в его глазах мерцала странная смесь злости и боли.
— Будешь, — сказал он тихо. — Когда у тебя руки сотрутся в кровь, когда начальник скажет, что ты ничтожество, когда девушка, которую ты любишь, уйдет к другому, — ты будешь материться. И пить. И ненавидеть этот мир. А потом ты успокоишься и станешь как все. — Он помолчал. — Вопрос только в том, сколько времени тебе понадобится.
Лёша молчал. В горле пересохло. Он не знал, что ответить на эту жестокую правду, которая была больше похожа на исповедь.
— Ладно, — Гена развернулся и пошел дальше. — Не бери в голову. Я просто устал. Иди сюда, покажу тебе клуб. Там сегодня, говорят, ребята из городского театра придут. Девчонки красивые. Может, отвлечешься.
Они шли по улице мимо спящих пятиэтажек, и Лёша смотрел на отражения огней в лужах, на редкие машины, на людей, которые спешили домой. В голове крутилась одна мысль, как заевшая пластинка.
«Я не стану таким, — твердил он себе. — Я не стану циничным. Я не потеряю себя. Я не позволю этому заводу, этим струнам, этой жизни — расстроить меня».
Но где-то в глубине души шевелился червячок сомнения.
«А что, если он прав? Что, если все мы — только расстроенные гитары, которые никто никогда не настроит?»
Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как холод пробирает до костей.
«Нет. Я докажу. Я докажу, что можно быть собой. Даже здесь. Даже на этом заводе».
---
Поздний вечер. Тот же день. Комната Лёши дома.
Он сидел за столом в своей маленькой комнатке, где пахло старыми книгами и мамиными духами. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака. Перед ним лежал дневник — обычная общая тетрадь в клетку, которую он завел еще в школе.
Ручка скрипела по бумаге, оставляя фиолетовый след.
«Сегодня был первый день на заводе. Меня чуть не раздавили в проходной. Я не смог зажать вал в тисках. Бригадир смотрит на меня как на пустое место. Я чужой там.
Но самое странное — это Гена. Он умный, очень умный. Читал Артемова, Декарта, наверное, весь список. Но он сломлен. Он смеется над всем — над заводом, над жизнью, над самим собой. Он говорит, что мы все расстроены, как гитара, и что никто нас не настроит.
Мне страшно. Страшно, что я могу стать таким же. Потерять веру в то, что можно жить по-другому. Не пить, не материться, не ненавидеть.
Я не хочу стать таким. Я не хочу быть расстроенной гитарой.
Умный, но циничный. Не хочу стать таким.»
Лёша закрыл тетрадь, положил ручку. За окном завыл ветер, и где-то в соседнем доме заиграло радио — мелодия, тихая, печальная, как будто кто-то играл на расстроенном пианино.
«Завтра будет новый день, — подумал он. — Я приду на завод. Я попробую еще раз. Я не сдамся».
И он лег, укрылся одеялом с головой, чтобы не слышать этот ветер и этот город, который казался ему большим, холодным и совершенно чужим.
Глава 3. Норма
Середина марта 1970 года. Вторник. Утро. Цех №2 завода.
---
Серый рассвет только начинал пробиваться сквозь закопченные окна под самой крышей, когда Лёша Белов переступил порог цеха. Здесь всегда было темно, хоть глаз выколи, даже в полдень — тусклые лампы под потолком едва разгоняли мрак, и казалось, что свет просто не может победить эту вековую копоть, осевшую на стенах, на станках, на лицах людей. Воздух был тяжелым, маслянистым, с привкусом железа и ацетона. Он оседал на коже липкой пленкой, которую невозможно было смыть.
Лёша стоял у своего станка — старого, видавшего виды фрезерного агрегата, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Он гудел, вздыхал, постанывал, как больной старик, когда Лёша включал его кнопкой. И каждый раз, прикасаясь к этим холодным, маслянистым рычагам, Лёша чувствовал себя самозванцем. Ему казалось, что станок смотрит на него с насмешкой — такой же насмешкой, с какой смотрел на него весь этот цех, эти люди, эта жизнь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.