Александр Гарцев – Заводские парни (страница 3)

— То не станок. То игрушки. — Бригадир махнул рукой в сторону ряда агрегатов. — Вот это станки. Фрезерные. Токарные. Шлифовальные. Тут, брат, не чертежи рисовать. Тут железо гнуть. Понял?

— Понял, — тихо сказал Лёша.

— Ну, давай, покажи, чему вас там учат. — Вася подошел к одному из станков, хлопнул по массивной станине ладонью. — Видишь заготовку? В тиски ее надо зажать. Сделай.

Лёша приблизился к станку. Заготовка — толстый стальной вал, тяжелый, маслянистый — лежала на верстаке. Рядом — тиски, огромные, чугунные, с рукояткой, похожей на рычаг от лебедки. Он взялся за рукоятку, навалился всем телом. Тиски даже не шелохнулись. Он нажал сильнее, ноги скользнули по масляному полу. Ничего.

— Слабо, — констатировал Вася. — Совсем слабо. Руки у тебя, Белов, как у барышни. Ты хоть раз в жизни тяжести поднимал? — Он отодвинул Лёшу в сторону, взялся за рукоятку одной рукой, коротко дернул — и тиски захлопнулись, схватив вал мертвой хваткой. — Вот так делается. Понял?

Лёша молча кивнул, чувствуя, как горит лицо. Очки запотели. Он снял их, протер краем рубашки, но в цеху было так жарко и сыро, что они сразу запотели снова.

— Ладно, — буркнул Вася. — Иди пока робу получай. Кладовщица Галя даст. Обувайся, как все. И к обеду чтобы был готов. Посмотрим, что ты за птица. Бездельников у нас не держат.

Он отвернулся и ушел к своему станку, оставив Лёшу стоять посреди грохота, масла и чужой, чужой жизни.

Лёша выдохнул. Руки его дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. В ушах все еще звенело от шума, в носу — от запахов. Глаза слезились.

«Ты хоть раз в жизни тяжести поднимал?»

Он поднял голову и посмотрел вверх, в потолок, усеянный трубами и проводами. Какая-то птица — воробей, наверное, — забилась в угол под потолком и трепыхалась, не зная, как выбраться из этого железного ада.

Лёша усмехнулся.

«Мы с тобой похожи, брат. Тоже вот залетели».

Он поправил папку с чертежами, нашарил в кармане очки — сухие, наконец — и пошел искать кладовщицу Галю.

Глава 2. Струны и душа

Тот же день. Вечер. Общежитие завода, комната 217.

---

Общежитие пахло борщом, табаком и сыростью. Лёша шел по коридору третьего этажа, стараясь не наступать на пятна, которыми был усеян линолеум — темные, маслянистые, как следы от подошв, навсегда въевшиеся в пол. Двери по обе стороны были приоткрыты, и оттуда доносились голоса, радио, звон посуды, иногда — ругань. Кто-то громко смеялся, кто-то спорил о футболе, кто-то играл на гармошке, фальшиво и надрывно.

Комната 217 оказалась в конце коридора. Лёша постучал — три коротких удара костяшками — и толкнул дверь.

— Входи, не заперто, — донеслось изнутри.

Женька сидел на кровати в нижней майке и тренировочных штанах, расчесывая мокрые волосы. После смены он успел сходить в душ — в общежитии, правда, душ работал только до шести, и вода была ледяная, но Женька любил закаляться. Он был плотный, коренастый, с круглым, добродушным лицом, которое даже после тяжелого рабочего дня сохраняло какое-то мальчишеское выражение.

— Лёшка! — Женька расплылся в улыбке, отбросил расческу. — А я думал, ты не придешь. Как первый день? Убили?

— Почти, — Лёша перешагнул через порог и закрыл за собой дверь. — Дали заготовку в тиски зажать. Я не смог.

— Бывает, — Женька хмыкнул. — У нас тут тоже новенькие поначалу плачут. Привыкнешь. Ты, главное, не выёживайся. Работай — и всё. Давай, проходи, садись.

Комната была маленькой, метров четырнадцать, заставленной двумя кроватями, двумя тумбочками и столом, на котором в беспорядке лежали книги, журналы, пустые пачки из-под сигарет и алюминиевая кружка с засохшим чаем. В углу стоял старый, обшарпанный шкаф, на дверце которого кто-то нарисовал шариковой ручкой якорь. На подоконнике — герань, единственное живое существо в этой железобетонной клетке.

Но Лёша смотрел не на герань.

На кровати, небрежно брошенная на серое одеяло, лежала гитара. Старая, с поцарапанным корпусом, с одной струной, которая явно была заменена на новую — цвет другой, яркий, серебряный. Гитара выглядела так, будто ее любили, но не баловали.

— О, — Лёша шагнул к кровати. — Можно?

— Бери, конечно. — Женька махнул рукой. — Я на ней играть все равно не умею. Мне Колька подарил, из третьей комнаты. Он в армии научился, а тут оставил, говорит, всё равно не нужна. Я думал, сам выучусь, да руки не из того места растут. А ты возьми, может, настроишь.

Лёша взял гитару. Она была легкой, почти воздушной — дешевая фабричная работа, сосновый корпус, накладка из темного пластика. Он провел пальцами по струнам. Только вот ухо резануло, как ножом по стеклу.

— Расстроена, — сказал он. — Сильно.

— Ага, — Женька зевнул, потянулся. — Я пробовал крутить колки, но только еще хуже сделал. Ты умеешь?

— Немного. — Лёша сел на край кровати, положил гитару на колени. — В музыкалке пару лет занимался. Бросил потом. Но аккорды помню.

Он взял Ля-минор. Легкое касание — и струны загудели, но как-то мертво, вразнобой, без души. Он попробовал настроить, крутанул колок — басовая струна взвизгнула и снова сбилась. Лёша вздохнул, еще раз провел по струнам, потом положил гитару рядом с собой.

— Не получается.

— Ну и ладно. — Женька встал, натянул через голову чистую рубашку. — Мы на танцы собираемся, кстати. В клуб. Там сегодня дискотека. Говорят, пластинки привезли новые, заграничные. Пойдешь?

— Не знаю, — Лёша пожал плечами, оглядывая комнату. Взгляд его упал на стол. Там, среди газет и журналов, лежала книга в сером переплете, потертая, зачитанная до дыр. Он наклонился ближе, разглядывая корешок. Артемов. «Очерки психологии».

— Жень, это чья книга?

— А, — Женька обернулся, натягивая ботинки. — Гены. Сосед мой. Он сейчас к нам зайдет, кстати. Сказал, что клуб тоже собирается, втроем пойдем. Ты познакомишься.

— С Геной? — Лёша взял книгу в руки, раскрыл на середине. Страницы были испещрены пометками — карандашом, мелким, аккуратным почерком. Кто-то очень внимательно читал этот Артемова.

— Ага, — Женька натянул куртку. — Гена Власов. Он у нас главный интеллектуал. Бросил институт в Москве, учился на философа, теперь здесь работает. Странный парень, но умный — жуть. Ты ему понравишься, вы оба книжные черви.

— Я не червь, — обиделся Лёша, но улыбнулся.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату шагнул высокий, худой парень с рыжей бородкой, клинышком, такими же рыжими волосами, зачесанными набок, и серыми, сонно-прищуренными глазами. Он был одет в свитер крупной вязки, похожий на тот, что носили хиппи на фотографиях в журналах, и клетчатые брюки-клеш, которые начинали входить в моду.

— Женя, ты готов? — Голос у него был тихий, чуть вязкий, с заметным заиканием на первых слогах. — Я уже... уже устал ждать.

— Ген, знакомься, — Женька показал рукой на Лёшу. — Лёшка Белов, мой друг. С сегодняшнего дня на практике у нас.

Гена перевел взгляд на Лёшу. Взгляд этот был тяжелым, долгим, изучающим, как у рентгена. Он задержался на очках Лёши, на его тонких пальцах, на книге, которую тот держал в руках.

— А-а-а, — протянул Гена, медленно улыбнувшись. — Значит, это ты тот самый. Женька рассказывал. Практикант. Уже познакомился с Василием Петровичем?

— Да, — Лёша чувствовал себя неуютно под этим взглядом. — Заготовку не смог зажать.

— Естественно, — Гена хмыкнул. — Ты руки-то видишь? — он взял Лёшину кисть, повернул, разглядывая, будто диковинную вещицу. — Тонкие. Интеллигентные. Такими руками книги писать надо, а не железо гнуть. Ты, наверное, читал Артемова?

— Нет еще, — честно признался Лёша. — Но собирался. Ты оставлял пометки?

— Поме-е-етки, — Гена усмехнулся. — Конечно. Артемов — неплохой популяризатор, но глупый. Вся его психология — это политика. Он пытается доказать, что человек — это продукт среды. А на самом деле человек — это хаос. Понял?

— Не совсем, — Лёша нахмурился.

— А ты поймешь. — Гена взял у него из рук книгу, пролистал, нашел какую-то страницу, поставил пальцем. — Читай. Особенно главу про темперамент. Холерики, сангвиники... А где свобода воли? Где душа? Где выбор? Нет. Вся ваша советская психология... — он запнулся, поправил очки, которых у него не было, просто привычный жест, — ...она лепит из человека функцию. А у каждого из нас — бездна.

— А ты что, в бога веришь? — неожиданно для самого себя спросил Лёша.

Гена посмотрел на него так, что Лёша пожалел о своем вопросе. Взгляд был ледяной.

— Я верю в человека. — Гена хлопнул книгой по столу. — Но только когда он сам себе хозяин. А здесь, — он обвел рукой комнату, стены, потолок, — здесь все заводские. Все по плану. Даже мы с тобой сейчас идем на дискотеку не потому, что хотим, а потому, что в клубе сегодня «Битлз» играют. Ты слышал «Битлз»?

— Немного, — Лёша пожал плечами. — На магнитофоне у друга.

— У-у-у, — Гена прищурился. — Тогда ты еще не слышал. Это не музыка. Это откровение. Это голос свободы. — Он поднял гитару, которая так и лежала на кровати, провел по струнам. Звук был ужасным, расстроенным, диссонансным. Гена скривился. — Расстроена. Как вся наша жизнь. Никто не настраивает струны, а потом удивляются, что поют фальшиво.

— Я пытался настроить, — сказал Лёша. — Но колки не держат.

— И души не держат, — Гена положил гитару обратно. — Ладно. Пошли. Там, в клубе, все равно лучше, чем здесь. Здесь только стены, книги и мысли. А там — жизнь. Хотя бы иллюзия жизни.