Александр Гарцев – Я твой сын (страница 3)

Он закрыл щиток и повернулся к Алексею.

— Ты вот что: приноси завтра книжку свою ученическую, я тебе задания распишу. А пока — ходи, смотри, запоминай. Если что не понятно — спрашивай. Люди у нас хорошие, помогут. Только не лезь, куда не зовут. Уяснил?

— Уяснил, — сказал Алексей, вытирая пот со лба.

Ефим Ильич похлопал его по плечу — тяжело, по-отечески — и ушёл, оставив Алексея у щитка.

Цех гудел. Алексей стоял и смотрел, как медленно вращаются лопасти вентилятора под потолком, как женщины проворно орудуют у станков, как искры летят из-под резцов. Запах металла смешивался с запахом пота и махорки. Всё здесь было чужим, незнакомым, и Алексей чувствовал себя потерянным.

— Эй, парень! — крикнула ему женщина от станка. — Ты что стоишь, как истукан? Сядь, отдохни.

Он оглянулся и увидел её: невысокую, круглолицую, в замасленной телогрейке. На голове у неё была косынка, волосы выбивались с боков. Она улыбалась добродушно.

— Ничего, — сказал Алексей, смущаясь. — Я это... привыкаю.

— Привыкай, привыкай, — засмеялась она. — Ты, главное, не робей. Тут все свои.

Он кивнул и отошёл в сторону. Прошёл мимо станков, мимо женщин, которые переговаривались, не останавливая работы. Потом он вышел из цеха и остановился у двери, глядя на заводской двор.

Солнце поднималось выше, и дым из труб казался золотым. Где-то вдалеке свистел паровоз. Алексей глубоко вздохнул и почувствовал, как запах завода проникает в него, становится частью его. Он думал о доме, о матери, о поле, которое они убирали вместе. Там было спокойно, тихо, понятно. А здесь — гул, грязь, женщины в телогрейках, щитки и провода. Он не знал, сможет ли привыкнуть.

Но он знал, что должен.

Смена кончилась в шесть. Женщины выходили из цеха уставшие, но оживлённые — они говорили о каких-то планах, о карточках, о том, что скоро выдадут новые талоны. Алексей шёл позади всех, чувствуя себя уставшим до ломоты в ногах. Он ничего не делал — просто смотрел, но даже это утомляло.

— Вожгалов! — услышал он голос сзади. Он обернулся — за ним стояла девушка. Невысокая, круглолицая, с простым русским лицом и серыми глазами. Она улыбалась ему робко, держа в руках потёртую кружку.

— Ты новенький, да? — спросила она. — Я видела тебя в цехе. Меня Лида зовут. Лидия Куприна. Из соседнего цеха, с токарного.

— Алексей, — сказал он, чувствуя, как краснеет. — Я — электрик ученик.

— Знаю, — засмеялась она. — Видела. Ты высокий такой... на щитке стоял, бледный весь. Не бойся, привыкнешь.

Она протянула ему кружку.

— На, попей. Чай с шиповником. Женщины из общаги заваривают. Холодно ведь.

Алексей взял кружку, ощутив в руках тепло. Он поднёс её к губам — напиток оказался горьковатым, но тёплым, и от него разливалось по телу приятное тепло.

— Спасибо, — сказал он.

Лида улыбнулась шире. У неё были ямочки на щеках — маленькие, светлые, и от этой улыбки всё лицо её стало добрым, почти детским. Она стояла перед ним в сером пальто, перехваченном поясом, и в её глазах было столько тепла, что Алексей на мгновение забыл о своей усталости.

— Ну что ты, — сказала она. — Не за что.

Они стояли у проходной, и мимо них проходили люди, кто-то здоровался с Лидой, кто-то оглядывался на Алексея. Он чувствовал себя неловко, но в то же время приятно. Впервые за день он почувствовал, что здесь есть кто-то, кто видит в нём человека, а не просто «ученика электрика».

— Ты, — сказала Лида, чуть наклонив голову. — Ты с утра завтра будешь? Опять в цехе?

— Буду, — ответил Алексей. — Ефим Ильич сказал — приносить книжку.

— Тогда до завтра, — сказала она. — Я утром чай варю. Если хочешь — приходи. Пить будем.

Она улыбнулась ещё раз, повернулась и пошла к общежитию. Алексей смотрел ей вслед, держа в руках пустую кружку. Сердце его билось чаще обычного. Он вдруг понял, что эта девушка — Лида — первая, кто посмотрела на него так, как смотрят на мужчину. Она не видела в нём мальчика. Она видела — человека.

— Леха! — раздался голос Анны. Она шла к нему от проходной. — Ты что стоишь? Иди домой, ужинать надо.

Он обернулся, спрятал кружку за спину и пошёл к сестре. Анна, взглянув на него, прищурилась.

— Что это у тебя? — спросила она.

— Да так, — сказал Алексей, чувствуя, как горит лицо. — Лида дала. Чай попить.

Анна не сказала ни слова, но в её взгляде мелькнуло что-то — то ли настороженность, то ли одобрение. Она взяла его за руку и повела к дому.

— Хорошо, — сказала она коротко. — Пьёшь чай — и ладно. Только помни: работа — на первом месте.

Алексей кивнул. Он шёл рядом с сестрой и думал о Лиде — о её улыбке, о её ямочках на щеках, о том, как она смотрела на него. И впервые за этот долгий, тяжёлый день ему стало легче.

— Ну что, — сказал он тихо самому себе, — может, и правда — не так тут всё страшно.

Завод гудел за спиной, и в этом гуле ему слышалось что-то новое — почти музыкальное.

Глава 3. Доска

Сентябрь 1945 года

Сентябрь в Красновятске выдался холодным и ветреным. Небо висело низкое, серое, словно натянутая дерюга, и по нему непрерывно плыли тяжёлые облака, обещая дожди. По утрам земля покрывалась инеем, и трава на обочинах хрустела под ногами, как битое стекло. Заводские трубы дымили гуще обычного — осенью воздух становился плотнее, и дым не поднимался вверх, а стелился по земле, смешиваясь с туманом, который поднимался от Вятки.

Дни становились короче. Рабочие выходили из цехов уже в сумерках, и электричество в заводских фонарях зажигалось раньше, чем обычно. Осень 1945-го была особенной — послевоенной, голодной, но всё-таки свободной. Война кончилась, и люди, наконец, могли выдохнуть, хотя карточки на хлеб ещё не отменили, и мясо в магазинах было редкостью. Но главное — кончился страх, что завтра утром придёт похоронка.

Алексей уже не чувствовал себя чужим на заводе. За месяц, прошедший с его первого дня, он втянулся. Теперь он просыпался до звонка будильника, сам заваривал чай, надевал спецовку и шёл на работу, не оглядываясь. Щиток перестал быть для него страшным зверем — он стал его инструментом, его хозяйством. Он научился разбираться в проводах, в предохранителях, в рубильниках. Ефим Ильич сначала проверял его, придирчиво оглядывал каждое соединение, но потом стал просто кивать, когда Алексей докладывал о сделанном.

— Ничего, — говорил старый мастер, — парень башковитый. Из тебя выйдет толк.

Алексей работал без брака. Это было главное. В цехе, где каждая минута на счету, где любая ошибка могла остановить конвейер, это ценилось. Женщины у станков привыкли к нему, подшучивали по-свойски, иногда подзывали к себе, чтобы помог перенести ящик с деталями или подкрутить что-то. Он делал это молча, без лишних слов, за что его ещё больше уважали.

Лида тоже заглядывала к ним в цех — якобы «по делу», но на самом деле просто поговорить. Она приносила чай, а иногда и кусочек сахара — редкую ценность в то время, — и они пили его на скамейке у входа, болтая о разном. Алексей видел её иначе, чем в первый день: теперь он замечал, как у неё розовеют щёки от холода, как она кутается в старую шаль, как смеётся, запрокидывая голову, и от этого смеха её серые глаза становились почти синими. Но сказать ей об этом он не решался.

— Лида, — сказал он однажды, глядя на неё. — Ты почему всегда с нами чай пьёшь? У тебя что, своих дел нет?

Она засмеялась.

— А мне что, нельзя? Я ведь старше тебя, между прочим. Мне можно.

— Да я не про то, — смутился Алексей. — Я просто...

— Не просто, — перебила она. — Ты думаешь, я не знаю, что ты краснеешь, когда я прихожу? Я знаю.

Она подмигнула ему и ушла, оставив его сидеть на скамейке с чувством, что его только что разоблачили.

В середине сентября Ефим Ильич вызвал Алексея в свою комнату. Алексей шёл с лёгким волнением — вдруг что-то случилось? Он постучал, вошёл и увидел мастера за столом. Тот курил папиросу и смотрел на него поверх очков.

— Закрывай дверь, — сказал Ефим Ильич. — Есть разговор.

Алексей прикрыл дверь и встал перед столом, стараясь стоять прямо.

— Ты, парень, уже полтора месяца как у нас, — начал мастер. — Посмотрел я на тебя. Работаешь хорошо. Без брака. Люди о тебе отзываются неплохо — у нас, знаешь, это редкость.

Алексей молчал, чувствуя, как внутри поднимается тепло.

— У меня к тебе предложение, — продолжал Ефим Ильич. — На Доску Почёта тебя поставим.

Алексей моргнул. Он не сразу понял, что сказал мастер. Доска Почёта — это было что-то невозможное, что-то для настоящих героев, для лучших из лучших. Он — ученик, новичок — и вдруг на Доску?

— Ефим Ильич, — сказал он неуверенно. — Я же только...

— Ничего, — махнул рукой мастер. — Заслужил. Дисциплина у тебя железная, работаешь без нареканий. И людям нравишься — это тоже важно. На заводе, брат, не только работа важна. Коллектив — это сила. А ты в коллектив вписался.

Он затушил папиросу и поднялся.

— Завтра фотограф приедет. Приходи в чистой спецовке. И галстук принеси, если есть. Сделаем тебя героем.

Алексей вышел от Ефима Ильича как в тумане. Он ничего не слышал вокруг — ни гула станков, ни женских голосов. Перед глазами у него стояла Доска Почёта — та самая, что висела у проходной, с портретами лучших рабочих, с золотыми буквами, с именами. Он думал: «И я там буду».

Вечером он рассказал Анне. Сестра, услышав новость, подскочила с места и обняла его — крепко, по-хозяйски, почти задушив.