Александр Гарцев – Я твой сын (страница 2)

— Хороший, — сказала она тихо. — Мать говорила, ты скромный. Это хорошо. Скромность на заводе не помешает. Но и за себя постоять надо. Ты понял?

— Понял, — ответил он, и голос его прозвучал глухо.

Она снова развернулась и пошла дальше, уже чуть медленнее. Они вышли на площадь перед вокзалом. Здесь было грязно, воняло мазутом и прелой листвой. Вдоль дороги стояли грузовики, какие-то телеги. Вдали, над крышами, поднимались трубы завода, и оттуда валил чёрный дым.

— Война, — сказала Анна, кивая на трубы. — Кончилась, а работать не перестали. Как в войну работали — так и теперь. Дисциплина, Леха, железная. За опоздание — трибунал. Это не деревенский совхоз. Понял?

— Понял, — повторил он, и в голосе его прозвучало больше уверенности.

— Я тебя учеником электрика устроила, — продолжала она. — Будешь у Ефима Ильича в цехе номер пять. Он мужик старый, большевик, строгий, но справедливый. Ты его слушай и не перечь. Если он скажет «стоять», значит, стоять. Если «прыгать» — прыгай. И без глупостей.

Она бросила на него короткий взгляд.

— И девок не трогай.

Алексей покраснел. Девки... Он действительно почти не знал их. В его деревне были девушки, но все они, казалось, смотрели на него как на мальчишку. Он был высоким, но неуклюжим, прятал глаза, и они смеялись над ним. Он не умел говорить с ними, не знал, о чём шутить, как подходить. Все эти ухаживания были для него чем-то чужим, сложным.

— Ну что ты краснеешь, как девица? — усмехнулась Анна. — Я ж не говорю, что нельзя. Я говорю: не лезь в серьёзное. Ты ещё мальчик. Работать надо, головой думать. А баб — здесь целые цеха. Придёт время — найдёшь себе хорошую. А пока — работай.

Они подошли к двухэтажному деревянному дому, обшарпанному, с покосившимся крыльцом. Окна были выкрашены в синий цвет, но краска облупилась, и стёкла пыльные. Анна достала из кармана большой ключ, открыла дверь.

— Моя комната, — сказала она, пропуская его вперёд. — Третья, на втором этаже. Пока поживёшь у меня, а там — устроим.

Они поднялись по скрипучей лестнице. В коридоре пахло щами, картошкой и сыростью. Анна открыла дверь, и Алексей увидел маленькую, но чистую комнату. Стол, железная кровать, покрытая серым одеялом, тумбочка с кружкой и чайником, газетные вырезки на стенах. На подоконнике стояла герань — единственное живое пятно в этой серости.

— Вот, — сказала Анна. — Садись. Чай пить будем.

Она поставила чайник, зажгла керосинку. Алексей присел на стул, положил мешок на пол и огляделся. В комнате было тепло, несмотря на сырость за окном. Он вдруг почувствовал, как усталость навалилась на него — все три дня в поезде, волнение, переживания.

— Ты не бойся, — сказала Анна, ставя на стол кружки. — Мы с тобой справимся. Я здесь уже четыре года. Всё знаю, все ходы и выходы. Ты только слушайся меня, и всё будет хорошо.

Она села напротив него и налила чай — тёмный, душистый, с листом смородины. Алексей взял кружку, обжёгся и поставил обратно.

— Война кончилась, — сказала Анна и посмотрела в окно, туда, где виднелись трубы. — Ты, Леха, наверное, думаешь — всё, теперь жизнь начнётся. А я тебе скажу: будет трудно. Будут люди, которые на тебя косо посмотрят, будут такие, кто нож в спину воткнёт. Но ты держись. Мы — Вожгаловы. Мы — из Юрьи. Нас не сломаешь.

Она взяла его руку — грубую, но ещё не обветренную — и сжала её.

— Мы с тобой одни теперь, — тихо сказала она. — Мать там, в деревне. А мы — здесь. Нам — только друг на друга надеяться.

Алексей почувствовал, как горло перехватило от этих слов. Ему хотелось сказать ей что-то важное, что-то благодарное, но он только кивнул и сжал губы.

— Я не подведу, — сказал он, наконец, и в голосе его прозвучала неожиданная твёрдость. — Я справлюсь.

Анна улыбнулась — впервые за весь день — и отпустила его руку.

— Верю, — сказала она. — А теперь — завтра на завод. Привыкай, Леха. Здесь твоя жизнь теперь.

Он кивнул, взял кружку, и они пили чай в тишине, слушая, как за окном шумит ветер, принося с собой запах дыма и мазута, и в этом запахе было что-то новое, незнакомое, но обещающее.

И в тот момент Алексей вдруг понял, что самое страшное позади. Он приехал. Он был здесь. Впереди — работа, цех, станки, люди. Впереди — неизвестность, но эта неизвестность уже не казалась ему пугающей. Потому что рядом была Анна. Её грубые руки, её твёрдый взгляд, её уверенность — всё это говорило ему: ты не один.

И он поверил в это.

Ночь опускалась на Красновятск. За окном зажглись редкие огни — заводские, вокзальные. Где-то далеко слышался гудок паровоза. Алексей лёг на кровать, накрылся серым одеялом и закрыл глаза. Ему снились рельсы, лес, мать, что крестит его на перроне, и голос Анны, который звучал уверенно и властно: «Мы — Вожгаловы. Нас не сломаешь».

И он верил ей.

Глава 2. Электрик

Август 1945 года

Утром Алексей проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза — над ним стояла Анна, уже одетая, в сером плаще и сапогах, с завязанным платком. В руке она держала кружку с горячим чаем и кусок хлеба.

— Вставай, соня, — сказала она строго. — Через час смена. Умывайся, завтракай. Ты, главное, не опоздай. С первого дня.

Алексей сел на кровати, потёр глаза. Было ещё темно, только за окном серый рассвет пробивался через занавески. Он быстро умылся холодной водой из ведра, выпил чай, проглотил хлеб и надел рубашку, которую мать зашила перед отъездом. Анна оглядела его, поправила воротник, что-то буркнула про «нескладуху» и вывела его на улицу.

Утро в Красновятске было сырым и промозглым. Улицы ещё не просохли после ночного дождя, и ноги утопали в грязи. Они шли к заводу — Анна быстрым, уверенным шагом, Алексей едва поспевал за ней. Вокруг уже двигались люди — женщины в телогрейках, мужчины в промасленных куртках. Все торопились, никто не смотрел по сторонам. В воздухе висел тот самый запах — мазута, дыма, металла. Он казался Алексею чужим, но уже начинал проникать в лёгкие, становиться привычным.

Проходная была как крепость: высокий забор с колючей проволокой, турникеты, охранники в серых шинелях. Анна показала пропуск, и Алексей показал свой — временный, на белой бумаге, с печатью. Охранник глянул на него лениво, кивнул и махнул рукой.

— Проходи, парень. Не задерживай.

Они вошли. За проходной открывалась территория завода — огромная, с рядами корпусов, с гудящими трубами, с колёсами и кранами, которые двигались словно сами по себе. Алексей замер на мгновение, глядя на эту махину. Всё здесь было большим, шумным, живым. Из открытых ворот цехов доносился грохот, лязг, свист.

— Не стой как столб, — сказала Анна, дёрнув его за рукав. — Пойдём, покажу.

Они пошли вдоль бетонной дорожки, мимо вагонов с углём, мимо цистерн, мимо штабелей каких-то ящиков. Наконец они остановились у цеха номер пять — большого, кирпичного, с высокими окнами, забранными решёткой. Анна толкнула тяжёлую дверь, и Алексей вошёл.

Запах ударил в нос сразу — резкий, маслянистый, тёплый. Это был запах раскалённого металла, смазки, пота и стали. В цехе гудели станки, свистели ремни, стучали молоты. Женщины в тёмных телогрейках стояли у станков, переговариваясь через грохот, и казались Алексею какими-то большими, сильными, неуязвимыми. Мужиков почти не было — лишь несколько пожилых, с сединой, да один парень в рваной рубахе, который тащил ящик с деталями.

— Сюда, — сказала Анна, и они подошли к небольшой комнате с застеклённой перегородкой. За столом сидел седой мужчина в очках и синей спецовке. На груди у него висела медаль — Алексей не разобрал какая. Он курил папиросу и что-то писал в журнале.

— Ефим Ильич, — сказала Анна, — привела я вам новенького. Брат мой, Алексей. Учеником электрика, как договаривались.

Ефим Ильич поднял глаза и снял очки. На Алексея смотрели выцветшие, но живые глаза — светло-голубые, с прищуром. Он оглядел парня, чуть прищурился и хмыкнул.

— Так-так, — сказал он, убирая очки в карман. — Вожгалов, значит. Сестра у тебя боевая, слышал. Ну что, парень, боишься? Страшно?

Алексей хотел сказать «нет», но язык не послушался. Он сглотнул и выдавил:

— Немного, Ефим Ильич.

Старый мастер усмехнулся и затушил папиросу.

— Это правильно. Бояться надо. Электричество — не игрушка. Оно, брат, дураков не любит. Понял?

— Понял, — ответил Алексей.

— Вот и ладно. — Ефим Ильич встал, взял со стола потёртую фуражку и надел её на голову. — Ну, покажу тебе твоё хозяйство. Пойдём.

Они вышли из комнаты и пошли вдоль цеха. Женщины у станков бросали на Алексея короткие взгляды — кто любопытный, кто равнодушный. Алексей чувствовал эти взгляды спиной, и ему было неловко. Он шёл за Ефимом Ильичом, стараясь не смотреть по сторонам.

— Вот, — сказал мастер, останавливаясь у большого железного шкафа. — Это щиток. Распределительный. Вся проводка цеха — через него. Сейчас я открою, ты глянешь, но трогать — не смей. Пока только смотреть и запоминать.

Он открыл дверцу, и Алексей увидел ряды рубильников, проводов, предохранителей. Всё это было сложным, запутанным, словно паутина. Алексей почувствовал, как сердце ушло в пятки. Ему казалось, что одно неверное движение — и всё взорвётся.

— Чего побледнел? — усмехнулся Ефим Ильич. — Боишься, что ударит? Не бойся. Ток — он ведь как зверь. Чувствует страх. Если боишься — он тебя и укусит. А если ты спокоен — он тебя слушается. Ты, парень, не бойся. Ты учись. Руки-то у тебя большие — будет ловкость.