Александр Гарцев – Я не Дон Кихот, я - токарь (страница 3)

Усатый кивал, ухмыляясь в усы. Но Сашка не моргнул. Он выдержал паузу и спросил тихо:

— А если я докажу, что это снизит себестоимость на семь процентов? И план по экономии материалов будет перевыполнен? Товарищ Кондратьев — он жадный до экономии, как вы думаете?

Наступила тишина. Инженеры переглянулись уже невесело — в их глазах промелькнула искра интереса, но они сразу же спрятали ее за профессиональным скепсисом.

В этот момент из кабинета вышел главный технолог. Это был человек лет сорока пяти, сухой, подтянутый, в очках с толстыми стеклами. Звали его Борис Ильич Кондратьев. Он был из тех хозяйственников, которые умеют считать до копейки и не любят лишней болтовни. Он мельком взглянул на чертеж, взял его в руки, покрутил, поцокал языком.

— Чей? — спросил он, не поднимая глаз.

— Самохин, токарь, — сказал Сашка.

— Зайди, — коротко бросил Кондратьев и ушел в кабинет.

Сашка прошел за ним, закрыл дверь, оставив инженеров с открытыми ртами.

В кабинете было тесно. Столы завалены бумагами, на стене — плакаты с техникой безопасности и портрет Андропова (который уже два года как умер, но его еще не сняли). Кондратьев сел, надел очки по-настоящему, а не как в коридоре, и начал читать записку молча, не перебивая. Сашка стоял, потом сел на предложенный стул. Ждал.

Минут через пятнадцать Кондратьев поднял глаза. В них не было насмешки. Только усталость и острый, колючий расчет.

— Семь процентов, говоришь? — спросил он. — А если я проверю твои данные — и окажется, что три?

— Проверяйте, — сказал Сашка. — Я готов.

— Хорошо. Сделай образец. Через месяц — испытания. Если работает — премия, авторское свидетельство, все дела. Если нет — извини, парень. Ты свое потратишь, не я.

Сашка кивнул.

— Сделаю.

Кондратьев снял очки, потер переносицу и вдруг спросил:

— Скажи, Самохин, а чего ты этим занимаешься? Тебе за это не заплатят, если честно. Ты что, борец за правду?

Сашка помолчал. Подумал о Пашке, о его желтой дубленке, о серебре, которое лежит в литейке и ждет воровских рук. Подумал о комбате, который умирал у него на руках в горах и просил: "Саша, не дай нас забыть".

— Хочу, чтобы по-честному, — сказал он просто.

Кондратьев усмехнулся одними уголками губ, ничего не ответил, махнул рукой — "иди".

---

В тот же день, в обед, Сашка пришел в столовую. Заводская столовая помещалась в старом одноэтажном здании с высокими окнами, где всегда было людно, шумно и пахло капустой и котлетами. Здесь, за длинными алюминиевыми столами, собирались все цеха. Сашка взял поднос, суп, котлету с пюре, хлеб и сел в углу, спиной к стене, чтобы видеть вход.

Через пять минут вошел Пашка. Он был какой-то нервный, с бледным лицом, с трясущимися руками. Он не взял поднос — просто прошел мимо раздачи, где мать Сашки, Тамара Петровна, разливала компот, и сел напротив Сашки.

— Привет, праведник, — сказал он глухо. — Как дела? Чертежи рисуешь?

— А ты как? — спросил Сашка, отодвигая тарелку.

Пашка сжал кулаки на столе. Пальцы побелели. Он заговорил быстро, тихо, с шипением:

— Серебра нет. Понимаешь? Нет. Техпроцесс изменили. Мои барыги — недовольны. Я должен им деньги, а я — нищий. И ты знаешь почему? Потому что кто-то подал рацпредложение!

Сашка молчал.

— Ты? — Пашка подавился. — Ты, да? Ты заложил нашу жилу? Ты — родственнику мокруху, ты!

— Я не закладывал, — сказал Сашка тихо, но твердо. — Я сделал, чтобы завод не терял. Это мое право.

— А мое право? — Пашка почти закричал, но сдержался, потому что рядом сидели люди. — Я, может, детей кормить должен? У меня жена! Я обещал ей шубу к Новому году! А теперь что? А теперь — штраф! За невыполнение плана! Из-за твоего... рацпредложения!

Сашка хотел сказать что-то еще, но Пашка встал, опрокинув стул, и крикнул уже в голос — так, что весь зал повернулся:

— Сволочь ты, Самохин! Чистоплюй! Ты думаешь, ты герой? Ты — обычный предатель!

Мать Сашки, Тамара Петровна, услышала этот крик из раздаточного окна. Она выглянула, увидела сына, побледнела, положила поварешку и вышла в зал. Она подошла к столу, взяла Сашку за руку — крепко, по-матерински, и сказала:

— Сашенька, иди отсюда. Не связывайся. Пойдем, я тебе котлету с собой дам.

Пашка стоял и смотрел на них. В его глазах блестели слезы злости. Он хотел еще что-то сказать, но мать Сашки развернулась к нему и тихо, но так, что слышали все вокруг, произнесла:

— Паша, ты хороший человек, но водка тебя съела. Иди проспись. Не тронь моего сына.

Пашка замер, потом резко развернулся и пошел к выходу. Он не обернулся. В зале повисла тишина, потом кто-то кашлянул, кто-то засмеялся, и разговоры возобновились.

Сашка сидел и смотрел в тарелку. Котлета остыла. Мать села рядом, положила руку ему на плечо. От нее пахло щами и усталостью.

— Сашенька, — сказала она, — ты не переживай. Пашка остынет. Он же не злой, он просто слабый. А ты — сильный. Ты у меня такой. Только, смотри, не сломайся от этой тяжести.

Сашка поднял голову и посмотрел на мать. Серые, ясные глаза, уже со старческими припухлостями, но еще теплые.

— Не сломаюсь, мам, — сказал он. — Только завтра пойду в механический цех, образец делать. Там холодно, там руки мерзнут, но зато — работа.

Она вздохнула, погладила его по стриженому затылку — там, где еще был виден шрам от афганского осколка.

— Иди, сынок, — сказала она. — Иди. Ты у нас — честный. Это главное.

Глава 3. Приспособление

Январь 1986. Испытательный стенд в механическом цехе. За окнами — крещенские морозы, сухие и злые, до минус двадцати. Снег лежит плотным настом, хрустит под ногами, как битое стекло. Небо над городом — сизое, тяжелое, низкое; дым из заводских труб уходит не вверх, а стелется вдоль крыш, серый и едкий, как чужой вздох.

---

Утро началось с того, что Сашка проснулся за час до будильника. В комнате было холодно — батареи едва грели, и он натянул на голову одеяло, но сон уже ушел. Он лежал, смотрел в потолок с желтым пятном от протекшей крыши и слушал, как за стеной возится мать — гремит кастрюлями, ставит чайник. За окном еще было темно, но снег отражал свет уличных фонарей, и комната казалась призрачно-голубой.

Он встал, умылся ледяной водой из крана — от этого сразу проснулся, — надел чистую, выглаженную рубашку, поверх — старый свитер, который мать связала еще до армии. На завтрак — овсянка, которую он ел молча, глядя в окно на заснеженный двор, где дворник дядя Коля методично расчищал дорожку к мусорным бакам. Снег скрипел под лопатой так отчетливо, что этот звук доносился даже сквозь двойные рамы.

— Сегодня испытания, — сказал он матери, надевая сапоги. — Если всё получится, у нас будет новый техпроцесс.

— Смотри, не простынь, — ответила мать, подавая ему сверток с бутербродами. — И вот, возьми термос. Там чай с молоком.

Он поцеловал ее в щеку и вышел. Мороз хватил его по лицу, как пощечина — сухая, колючая, с запахом дыма и оттаявшего на мгновение снега. Он шел по улице быстро, пар вылетал изо рта клубами, ресницы покрывались инеем. Город спал — лишь редкие автобусы с дребезжащими стеклами везли первых рабочих.

---

В цехе испытательного стенда было не холоднее, чем на улице. Здесь, в старом корпусе, где когда-то стояли ткацкие станки, а теперь — измерительные приборы и осциллографы, воздух был сырым и ледяным. Сашка разделся до свитера, надел рукавицы, достал свой образец — аккуратный механизм из нержавейки и меди, с контактами, которые он сам выточил на станке за последние две недели по вечерам.

Напротив стояли трое: главный технолог Кондратьев, его помощник — молодой инженер Леня, который постоянно поправлял очки и смешно шмыгал носом, — и старый испытатель дядя Миша, который работал здесь еще с хрущевских времен. Дядя Миша был седой, с огромными усами, в засаленном халате, и смотрел на Сашкин прибор с искренним недоверием.

— Ну что, — сказал Кондратьев, потирая руки, — давай, Самохин, показывай. Или мы зря снег топчем.

Сашка подключил прибор к сети, закрепил на нем контрольные провода, включил нагрузку. Стрелка на амперметре дернулась, потом поплыла вверх — ровно, без скачков. Через минуту дядя Миша хмыкнул, сверился с таблицей, и сказал:

— Семь целых две десятых процента экономии, Борис Ильич. Без шума, без пыли — сразу.

Кондратьев подошел, заглянул в приборную панель, снял очки, протер стекла. Потом медленно, с чувством, улыбнулся — впервые за всю свою работу на заводе.

— Самохин, — сказал он, — ты, оказывается, талант. Я не люблю говорить лишнего, но... премию я тебе выпишу. И авторское свидетельство. А твой прибор мы поставим на поток. Если ты не против.

Сашка ничего не ответил — только кивнул, потому что слова застревали в горле. Он вдруг почувствовал, как у него потеплело в груди, и понял, что это, наверное, и есть то самое чувство, когда ты делаешь что-то настоящее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.