Александр Гарцев – Я не Дон Кихот, я - токарь (страница 2)

Александр Самохин стоял у своего токарного станка, заправлял резец, и поймал себя на мысли, что за последние полгода впервые чувствует себя не на войне. Здесь, среди грохота прессов и шипения гидравлики, было почти тихо. Почти спокойно. Потому что здесь — не Кандагар. Здесь не надо было ждать, когда в небе покажется вертолет с красным крестом. Здесь надо было просто работать. Точить. Следить за допусками. И делать вид, что всё, что было до этого, — не с тобой.

Подошел бригадир Федор Кузьмич — сутулый мужик с рыжим от ржавчины лицом, в промасленной телогрейке, хотя на дворе пекло. Он глянул на инструмент, на заготовку, покивал кадыком.

— Привыкаешь? — спросил он без интереса, скорее для порядка.

Сашка кивнул. У него не было сил на лишние слова. Он вообще заметил, что после армии говорить стал меньше, а слушать — больше. Голоса резали уши, особенно звонкие женские и пьяные мужские.

— Ладно, — сказал Кузьмич, — смена как смена. Норму дадим.

Сашка взял резец, включил станок. Железо завыло, засвистело, и тишина внутри головы стала потихоньку наполняться обычным заводским шумом — единственным, который он пока выносил.

Ровно через час — перекур. Он вышел на улицу через главный пролет, мимо проходной, туда, где у забора стояла ржавая будка — «курилка». Там уже топтались несколько человек. Пашка был среди них. Увидел Сашку — осклабился.

Павел Королев был выше Сашки на голову, тощий, с длинными, как у цапли, ногами и небритым лицом. Он никогда не брился чисто — так, на треть, оставляя рыжеватую щетину, чтобы казаться старше. На нем была желтая китайская дубленка, которую он купил у фарцовщиков в прошлом году, и которая на нем висела, как на вешалке.

— Санек! — Пашка развел руки, словно собирался обнимать. — Герой! Давай сюда, рассказывай, как там, в горах, жарко было?

Сашка не обнял. Он просто сунул руку в карман, достал пачку «Явы» без фильтра, щелкнул зажигалкой. Пашка на мгновение замер, но потом хлопнул его по плечу. Тяжело, по-свойски.

— Ладно, ладно, стесняешься. Привыкнешь. Мы тут свои, мы тебя помним. Ты теперь наш.

Они закурили. Дым смешался с паром от вентиляции, которая выдувала из цеха сырой воздух. Небо было серым и низким — казалось, вот-вот начнет моросить.

— Слушай, — Пашка подвинулся ближе, заговорщически понизив голос, — ты вечером как? Есть дело. Я тебе одно местечко покажу. Там полчаса работы, а денег — как за неделю. Серьезно.

Сашка выпустил дым, посмотрел на него исподлобья. Спросил тихо:

— И что за местечко?

Пашка покрутил головой, оглянулся на других курильщиков — те стояли шагах в пяти, курили свое и травили анекдоты про Брежнева, который уже несколько лет как был мертв, но анекдоты все еще ходили по заводу.

— Да тут у нас, в литейке, — Пашка махнул рукой в сторону цеха, — списанное серебро валяется. Контакты старые, проводка. Никто не считает. Я знаю, где, что и как. Забираем, сдаем барагам. В месяц — ползарплаты на ровном месте. Ты ж бедный у нас, знаю, мать, братья, сестра... Не отказывайся.

Сашка курил долго, не проглатывая дым. Пашка ждал, переминаясь с ноги на ногу. Потом вдруг понял, что молчание затягивается.

— Ну? — спросил Пашка с вызовом. — Ты думаешь? В армии, что ли, забыл, как жить по-человечески?

— Не пойду, — сказал Сашка, — не буду. Это воровство.

Пашка поперхнулся дымом. Глаза у него расширились, потом сузились, и он заговорил тихо, но с нажимом:

— Ты охренел? Мы же воры? Это — наш завод! Мы это производим! Мы, между прочим, за эти контакты кровью платим! А они на это плевать хотели! Ну и мы тоже — плевать. Понял?

Сашка бросил окурок в грязь, растер подошвой. Посмотрел Пашке в глаза.

— Я не понял. Ты же не был в Афгане. Ты откосил. Ты не знаешь, за что там пацаны гибли. Там — за справедливость. А здесь — за серебро. Не буду.

У Пашки дернулась щека. Он зло усмехнулся, отступил на шаг, скрестил руки на груди.

— Ой, да ладно, «за справедливость»! Ты думаешь, ты такой правильный теперь? А кто тебя ждет там? Да никто. Ты пришел обратно на завод, где все воруют, все пьют, все притворяются. И ты хочешь быть святым. Как тебя называли в армии? «Праведник»? Ну вот и будь. Ходи тут, «праведник», получай копейки.

Сашка молчал. Он знал, что Пашка злится не на него, а на себя, за откос, за то, что не был там, где решалась судьба. Это было видно по глазам — глаза Пашки были мокрыми, хоть он и не плакал. Просто горечь.

— Ладно, — сказал Сашка, — я пошел. Работать.

Он повернулся и пошел обратно в цех, спиной чувствуя тяжелый, колючий взгляд. И оттуда, из-за спины, донеслось:

— Чужой ты теперь, Санек! Понял? Чужой! Иди, правильным будь! Смотри, чтобы не съели!

Сашка не обернулся. Он прошел через проходную, снова уткнулся в запах окалины и масла. Встал к станку. Включил. Резец запел, и на душе стало чуть легче. Потому что станок не спрашивал, чужой ты или свой. Он просто работал.

Домой Сашка вернулся поздно, когда уже зажгли уличные фонари, тусклые, с оранжевым светом, который лился на мокрый асфальт. Он поднялся на третий этаж хрущевки, отворил дверь. Из кухни пахло жареной картошкой — и это был единственный запах, в котором он чувствовал себя дома.

Мать сидела у стола с чашкой чая. Когда он вошел, она подняла на него глаза — усталые, еще молодые, но уже с сеткой морщин вокруг.

— Сашенька, поел? Там картошка, горячая.

— Не хочу, мам. Спасибо.

Он прошел в комнату, сел за свой стол. Достал из портфеля лист миллиметровки, карандаш, линейку. Начал чертить. Приспособление для утилизации серебряного лома — безотходная технология, чтобы никто не мог вынести даже грамма. Он думал об этом всю дорогу домой, перебирал в голове схему.

Мать заглянула в комнату с чайником в руке. Поставила чашку на стол, рядом с чертежом.

— Сашенька, ты бы отдохнул. Устал ведь.

— Завтра отдохну, — ответил он, не поднимая головы.

Она вздохнула, тихо, почти беззвучно — и вышла. Шаркающие шаги затихли на кухне, там звякнула посуда, и стало слышно, как за окном шуршит шинами редкая машина.

Сашка сидел и чертил. Кандагар — здесь, в этих линиях и допусках. Серебро — там, в Пашкиных руках. А между ними — он.

И это была самая трудная линия, которую ему когда-либо приходилось проводить.

Глава 2. Серебряный дождь

Декабрь 1985. Отдел главного технолога — второй этаж административного корпуса. За окнами — первый снег, сырой и липкий. Внутри — запах свежей краски, машинописных лент и старого табака.

Отдел главного технолога располагался в бывшем купеческом особняке — до революции здесь жил какой-то чаеторговец, потом здесь была партийная школа, а теперь — кабинеты с высокими потолками, лепниной на стенах и панелями из темного дуба, которые отдавали казенным холодом.

В такой обстановке Сашка чувствовал себя незваным гостем. На нем была единственная приличная рубашка — синяя, клетчатая, с отложным воротником, — которую мать гладила еще вчера вечером, приговаривая: "В отделе надо как человек, а не как в цеху". Он вычистил ботинки, причесался — и все равно чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору за хулиганство.

Он держал под мышкой папку с чертежами, в руке — пояснительную записку, отпечатанную на машинке в заводской библиотеке. Там было всё: расчеты, схемы, экономическое обоснование, ссылки на ГОСТы и на опыт немецких коллег, о котором Сашка прочитал в каком-то техническом журнале еще в армии.

В приемной сидели трое инженеров — пожилые, в серых пиджаках с накладными карманами, с вечными карандашами за ушами. Они пили чай из граненых стаканов в подстаканниках и о чем-то спорили вполголоса. Когда Сашка вошел, они разом замолчали и уставились на него, как на инопланетянина.

— Тебе кого, молодой человек? — спросил один из них, лысый, с рыжими бакенбардами. — Прием у главного только по записи.

— Я с рацпредложением, — сказал Сашка. — К товарищу Кондратьеву. Я из цеха, токарь Самохин.

Инженеры переглянулись. Лысый хмыкнул и отпил чаю — громко, с причмокиванием, как будто специально делал паузу.

— Токарь, говоришь? — протянул он. — А мы вот, знаешь, инженеры, по двадцать лет в чертежах сидим, а всё никак не додумаемся, как там, у станка, гайки крутят. Ну, давай, показывай, что там у тебя за рацпредложение, чтобы мы с утра настроение не портили.

Сашка положил папку на стол. Развернул миллиметровку. Инженеры наклонились — нехотя, с ленцой, — и начали смотреть. Один из них, с усами, как у Буденного, даже взял лупу, приставил к глазу и стал водить по линиям.

— Хм, — сказал Буденный. — Ну, в общем, конструктивно... Как приспособление для повышения токопроводности — есть идея. А вот зачем ты сюда лом от брака приплел? Это же вторсырье, мы его на переплавку отдаем.

— Я хочу сделать так, чтобы лом не уходил с завода, — сказал Сашка ровным голосом. — Чтобы он использовался в технологическом цикле. Тогда исчезнут отходы. А значит, исчезнет источник — ну, вы понимаете...

Он не договорил. Бакенбарды переглянулись с усами и расхохотались. Громко, басовито, так, что зазвенели стаканы в подстаканниках.

— Исчезнет источник! — повторил лысый, вытирая слезы. — Ой, не могу! Ты слышал, Виктор Степаныч? Мальчик хочет ликвидировать отходы! А зачем? Чтобы рабочие воровать перестали? Так они и так будут воровать, у нас тут не Англия, у нас тут — социализм! Воруют, и воровать будут. Это же традиция!