Александр Гарцев – Время сомнений (страница 4)

Я никогда не видел её так близко. Тёмные волосы, строгое пальто, лицо без косметики — только губы чуть тронуты гигиенической помадой. Но не это было главным. Главное — её глаза. Они смотрели не на стол, не на машинопись, а на нас. В каждом из нас. И в этом взгляде не было осуждения. Не было страха. Было что-то другое. Понимание. Или усталость. Или и то, и другое.

Она посмотрела на стол, на машинопись, на наши перепуганные лица. Я хотел что-то сказать — «мы не…», «это не…» — но язык прилип к нёбу. И тогда она сделала то, чего я не ожидал. Она улыбнулась. Чуть-чуть. Одними глазами.

Потом подошла к столу. Взяла стопку. Перелистнула пару страниц — медленно, как читают молитву. Положила обратно. Достала из кармана пальто записку — сложенный вчетверо листок из школьной тетради — и положила поверх машинописи.

— Не сжигайте, — сказала она. — Перечитайте.

Голос у неё был низкий, чуть хриплый. И очень спокойный.

Она повернулась и ушла. Так же тихо, как вошла. Я слышал, как затихают её шаги в коридоре. А потом — щёлкнул замок в соседней комнате. Она живёт через две двери от нас. Я этого не знал.

Мы молчали долго. Минуту? Пять? Я не помню. Гена первый нарушил тишину. Голос у него был чужой — севший, усталый:

— Кто это?

— Белова, — ответил Артём. — Ты сам говорил. Бухгалтерия.

— Она… откуда она узнала?

— Не узнала. «Поняла», —сказал я. — Это хуже.

И тут меня накрыло. Я вдруг осознал, что моя рубашка под мышкой промокла насквозь. Что я дышу часто, как после кросса. Что в груди — пустота. И одновременно — жар. Я испугался. И этот страх был сладким. Как первый поцелуй. Как прыжок с моста в воду, когда не знаешь, выплывешь или нет.

Я развернул записку. Бумага пахла дешёвым мылом — «Ландыш». Почерк аккуратный, чуть наклонный. Я читал каждую букву медленно, как врач рентгеновский снимок:

«Спорить о Ленине можно. Но сначала ответьте себе: вы его ищете или себя? Машинопись не ответит. Кухня не спасёт. Приходите в литературный музей. В среду. В 18:00. Там хоть стены дышат. Ирина».

Я перечитал три раза. Потом сложил записку и положил в нагрудный карман — туда, где бьётся сердце. И только тогда понял, что делаю. Зачем кладу бумагу туда. Чтобы чувствовать. Чтобы каждое биение отдавало в эти слова.

Гена покачал головой:

— Ты влюбишься. И пропадёшь.

— Уже, — сказал я.

И это была правда. Не знаю, что именно случилось. Может, её спокойствие. Может, то, что она не испугалась машинописи. Может, просто усталость от этой промёрзшей комнаты, от запаха тушёнки, от страха, который ел меня изнутри. Но я уже знал: теперь каждое моё утро будет начинаться с мысли о ней.

Артём усмехнулся. Ничего не сказал. Просто взял стопку машинописи и убрал в свой рюкзак — под тетрадку с конспектами по философии. Я заметил, как он это сделал — бережно, как ребёнка. Сначала расправил листы, потом сложил ровно, потом положил и застегнул молнию.

— Спрячу, — сказал он. — Надёжнее, чем под подушкой.

Мы ещё сидели на кухне до полуночи. Гена курил в форточку — сигарета за сигаретой, он выпускал дым не кольцами, а рваными клочьями, как паровоз перед отправлением. Артём читал Сартра (самиздат, французский), но я видел, что он не читает — смотрит в одну точку, на облезлую стену. Думает. О чём? О станке? О машинописи? Об Ирине?

Я писал в дневник. Рука дрожала, но я писал.

«Странное дело. Мы приехали сюда, чтобы выжить. А оказалось, что выжить мало. Надо ещё не забыть, кто ты. Ирина поняла это без слов. Гена понял, но испугался. Артём понял и спрятал страх в рюкзак. А я… я просто сижу на кухне, слушаю капанье воды из крана и думаю: "А что, если завтра нас всех вызовут в партком?" И страшно. И хочется писать. Потому что писать — это единственное, что я умею. И ещё — любить. Только я не знаю, как это делается правильно. В Москве я думал, что знаю. Здесь понял: не знаю ничего. И от этого легче. Странно. Страх и лёгкость — вместе. Как масло и вода. Не смешиваются, но живут в одной тарелке».

В третьем часу ночи Гена заснул за столом — уронил голову на сложенные руки. Артём укрыл его своей курткой. Я спросил шёпотом:

— Ты веришь, что мы что-то изменим?

Артём долго молчал. Потом ответил. Я запомнил каждое слово:

— Знаешь, Слава, я был неправ. Нас не станок переточит. Нас переточит эта кухня. Мы здесь научимся молчать. И это страшнее, чем отрезанный палец. Но… — он помолчал. — Но мы можем попробовать не молчать. Хотя бы иногда. Хотя бы с ней.

Я не ответил. Потому что он прав.

Заметка на полях:

Перед сном я достал записку Ирины. Прочитал ещё раз. Потом понюхал. Ландыш. Дешёвые духи, которые продаются в любом универмаге. Но пахнут они не дешево. Они пахнут надеждой. Или мне только кажется? Какая разница. Я заснул, сжимая этот листок в кулаке. И мне снился не завод, не станок, не партком. Мне снилась она. И мы говорили о чём-то важном. О чём — не помню. Но когда проснулся, щека была мокрой. То ли от пота, то ли от слез. Я не проверял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.