Александр Гарцев – У меня своя дорога (страница 2)

— Не найдет, — отрезала мать. В ее глазах блеснул тот самый лихорадочный, отчаянный огонь, который бывает у смертельно больного перед операцией. — Я по горсточке. Когда учет. Когда эта мымра, агроном их, в декрет ушла, там такой бардак на складе… Я только с краев. Никто и не хватится. Мешок туда, мешок сюда… Это, Анюточка, не воровство. Это… стартовый капитал.

Она снова зашуршала пакетом, пряча его обратно в банку из-под леденцов. Руки ее больше не дрожали. Движения стали точными, злыми. Она делала это не в первый раз.

Анюта посмотрела на спящего отца, на банку с деньгами, на свои руки. Мать грабила ферму олигарха, чтобы купить ей билет в другую жизнь. И этот билет был выписан на имя соучастницы.

— Ты его видела? — глухо спросила Анюта, глядя в стену. — Того, на элеваторе.

— Перекупщика? — Мать защелкнула буфет. — Видела. Мужик серьезный. Сказал, «Титан» сейчас в цене, всхожесть у него… Сказал, еще неси.

Мать подошла к дочери, порывисто, по-мужски обняла ее, прижала к своему костлявому, горячему телу. Пахнуло потом, пылью и безнадежностью.

— Спи, доченька. Спи. Утро вечера мудренее. Мы с тобой уедем. Я слово дала. Я его сдержу.

Она ушла в их с отцом закуток за печкой. Анюта осталась стоять в полутемной кухне. Храп отца на лавке вдруг стал казаться ей звуком работающего пресса, который медленно, но неотвратимо сжимает их дом в лепешку.

Она подошла к столу, взяла в руки ветеринарный шприц. Резина была холодной и мертвой.

Город. Он больше не был просто точкой на карте, где есть торговые центры и асфальт. Теперь город пах семенами «Титана», страхом матери и мокрой резиной украденных денег.

Глава 3

Июнь в Нечерноземье наступил не теплом, а тяжелой, звенящей духотой. Небо выцвело до белизны застиранной холстины, и солнце висело в нем не желтым диском, а слепящим бельмом. Воздух дрожал над крышами, превращая старые избы в миражи. Пахло раскаленным шифером, сухой пылью и сладковатым, удушливым ароматом цветущей рябины, которая всегда зацветает к долгой засухе.

Днем асфальт на единственной дороге плавился, а к вечеру схватывался ломкой, остывающей коркой. Школьный автобус — старый, дребезжащий ПАЗик цвета жухлой травы — в этом году отменили. Официально — из-за «оптимизации маршрутов». Неофициально — Власов-старший выкупил солярку для своих комбайнов, и району было не до детей.

Анюта выкатила из сарая старый «Урал». Ржавая цепь скрипнула, как несмазанная петля. Велосипед был тяжелым, мужским, с высокой рамой. Чтобы перекинуть ногу, приходилось задирать ее почти до пояса, пачкая и без того выцветшие джинсы. Но у «Урала» были широкие шины. На шоссейнике по этим колеям, оставленным лесовозами, далеко не уедешь — переломаешь спицы. А «Урал» пер по грязи и гравию, как маленький танк.

Она нажала на педаль. Звезды подшипников в каретке хрустнули, но велик поехал.

Анюта не обернулась на звук мотора, хотя он был таким же чужеродным в этой духоте, как звук синтезатора на похоронах. Низкий, сытый рокот восьмицилиндрового двигателя, которому не нужно было напрягаться, чтобы нести тяжелую тушу машины.

Черный джип Коли вынырнул из-за поворота бесшумно, если не считать этого сытого урчания. Машина шла по встречной обочине, поднимая за собой клубы серой, горячей пыли. Пыль оседала на листьях придорожной крапивы, и они мгновенно становились тусклыми, серыми, мертвыми.

Джип поравнялся с ней. Стекло со стороны пассажира поползло вниз с тихим, дорогим электрическим жужжанием.

Внутри было темно, прохладно и играла музыка — что-то басовитое, иностранное, под что хорошо бить витрины. Коля сидел, забросив одну руку на спинку сиденья. На запястье блестели массивные часы. Лицо его было расслабленным, почти скучающим.

— Эй, — крикнул он, перекрывая музыку. Голос у него был высокий, чуть капризный, совсем не вязавшийся с тяжелой машиной. — Громова!

Анюта продолжала крутить педали. Она смотрела строго перед собой, на выбитую колею, на которой велосипед мелко и болезненно вибрировал.

— Ты оглохла? — в голосе Коли появилось раздражение. — Я «эй, Громова» сказал.

Он посигналил. Короткий, резкий, требовательный гудок, от которого с забора испуганно взлетела стайка воробьев.

Анюта чуть повернула голову. Не остановилась.

— Садись, подвезу, — сказал он уже тише. В его тоне сменилась интонация. Теперь это была не команда, а снисходительное одолжение. — Душно же. Пыль. Опоздаешь еще.

Это было бы актом невиданной доброты в любой другой деревне. Подвезти одноклассницу — норма. Но Анюта знала цену этой «доброты». Вчера Ольга весь вечер строчила в чате, как Коля подвозил ее до дома, и как у него в салоне пахнет «настоящим мужским парфюмом», и как он случайно коснулся ее колена.

Анюта не хотела пахнуть мужским парфюмом. Она не хотела, чтобы ее колено касалось кожаного сиденья, за которое мать отдала бы три мешка «Титана».

— Я на велике, — бросила она, не сбавляя хода.

— Да брось ты этот драндулет, — Коля поморщился. — Я его в багажник закину. Или на трос прицеплю, как собаку. Поехали, говорю. Мне в ту же сторону, в райцентр.

Он чуть поддал газу, и джип начал медленно, навязчиво обгонять велосипед, оттесняя его к самой обочине, к зарослям крапивы. Это был не жест заботы. Это был захват территории. Он показывал, что дорога принадлежит ему.

Анюта стиснула зубы. Руль в руках мелко дрожал. Если она сейчас остановится, если позволит ему выйти и заговорить с ней — всё. К вечеру Ольга разошлет это видео всему классу. «Анюта Громова села в машину. Смотрите, кто у нас королева».

— Спасибо, не надо, — сказала она в пространство между рулем и коленом. — Я так.

— Да ты… — Коля осекся.

Он смотрел на нее через открытое окно. На ее напряженную спину, на то, как она упрямо, с остервенением жмет на педали, хотя ехать в гору по такой жаре на «Урале» — это медленная пытка.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. Не на желание. На любопытство биолога, встретившего насекомое, которое не летит на свет.

— Дура, — наконец выдохнул он. Стекло поехало вверх, отсекая прохладу.

Джип резко, с пробуксовкой по гравию, рванул вперед. Обдал Анюту горячим, вонючим выхлопом и умчался в сторону райцентра, обгоняя свой собственный звук.

Анюта осталась одна. В ушах звенело от тишины, в которой тонко пели комары. Ноги, налившиеся свинцом, продолжали крутить педали.

Она не победила. Она просто не досталась ему легко. И Коля Власов не любил, когда добыча оказывалась с зубами.

Впереди, в дрожащем мареве, показались блочные пятиэтажки райцентра. Дорога пошла под уклон, и «Урал», наконец, поехал сам, тяжело и быстро набирая скорость.

Глава 4

Июньское солнце к десяти утра выжгло остатки утренней прохлады. Лесная дорога, идущая от фермы к райцентру коротким путем, пахла горячей хвоей, прелою листвой и разогретым машинным маслом. Здесь, под плотным пологом старых елей, асфальт был покрыт слоем липкой, черной смолы, которая вдавливалась в покрышки.

Олег ехал стоя, навалившись всем весом на педали. Его «Турист» — старая, но ухоженная советская рама — был легок, но требовал усилий. Олег не терпел неэффективности. Каждое движение ноги было рассчитано: давление вниз, подтягивание вверх, работа корпусом для сохранения инерции. Он слушал не пение птиц, а ритм собственного дыхания и ровное жужжание сухой цепи.

Он срезал путь через лес, чтобы не дышать пылью большой дороги. Олег не любил грязь. Не ту, что на сапогах, а ту, что в головах. Лес был честным: здесь выживал тот, кто быстрее, выносливее или умнее.

Звук чужого мотора он услышал за километр.

В лесу акустика работает как в трубе. Низкий, утробный рык восьмицилиндрового двигателя «Тойоты» не просто нарушил тишину — он изнасиловал ее. Олег поморщился. Он знал эту машину. Джип Коли.

Олег сбавил ход, съехав на самую кромку асфальта, под прикрытие густого можжевельника. Он не прятался — он просто убирался с траектории тех, кто не смотрит по сторонам.

Они появились через полминуты. Сначала — облако сизого, сладковатого дыма от дорогого бензина. Затем — черный, лоснящийся бок джипа. Он шел по встречной обочине, по гравию, по корням, которым было больно от такой тяжести. Машина не ехала, она плыла, подавляя пространство своей массой.

За ней, метрах в десяти, Олег увидел «Урал».

Олег знал этот велосипед. Ржавый, тяжелый, с багажником, на который обычно прикручивают ящики для рыбы. На нем сидела Анюта.

Олег замер, вжавшись в тень. Он не хотел быть замеченным. Не из страха. Из брезгливости. Он не любил быть зрителем в цирке уродов, а Коля Власов был именно таким цирком — передвижным балаганом тщеславия.

Олег видел механику происходящего. Он не видел романтики, не видел «ухаживаний». Он видел физику и психологию давления.

Джип начал медленно, по сантиметру, сокращать дистанцию. Его правое переднее колесо шло в двадцати сантиметрах от левого плеча Анюты. Еще чуть-чуть, и зеркало на скорости пятьдесят километров в час просто снесет ей голову или, что хуже, напугает лошадь, если бы она была. Но лошади не было. Была девчонка, которая из последних сил крутила педали, пытаясь удержать равновесие на узкой полоске земли.

Олег видел, как ходят желваки на ее спине под выцветшей тканью куртки. Она не поворачивала головы. Она смотрела на дорогу. Это было не бегство. Это был расчет. Она экономила кислород.