Александр Гарцев – У меня своя дорога (страница 1)

Александр Гарцев

У меня своя дорога

Глава 1

Май в Нечерноземье пахнет не цветением, а холодной, тяжелой сыростью. Глина, перемешанная с навозом и талой водой, никогда не высыхает окончательно. Она просто меняет консистенцию: из вязкого, тянущего жилы теста превращается в скользкую, жирную смазку.

Анюта знала сорок оттенков этой грязи. Сейчас на ее резиновых сапогах был оттенок «старый коровник» — бурый, с белыми прожилками извести.

Она мыла пол в правлении фермы. Огромный кабинет Василия Федоровича Власова, где воздух до сих пор казался наэлектризованным от его недавнего присутствия. Пахло дорогим одеколоном, кожей сидений и холодным табачным дымом, хотя Власов не курил — это пахло его кожаным портфелем.

Анюта не мыла — она воевала. Ее тряпка, сшитая матерью из старой бязевой простыни, с визгом шла по импортному линолеуму, имитирующему дуб. Линолеум был подлым: на нем каждая пылинка выглядела как оскорбление. Мать велела вымыть так, чтобы «сам заглянул и не поморщился». Если Власов поморщится, премии не будет. А без премии им не собрать даже на подачу документов в приемную комиссию.

Сквозь двойные стеклопакеты звук просачивался с трудом, но вибрацию земли не спрячешь. По главной дороге, единственной асфальтированной жиле, на которой не рос бурьян, шел джип Коли. Черный, хищный, заляпанный подсохшей грязью по самую крышу, он выглядел здесь как инопланетный корабль.

Коля не ездил, он брал пространство штурмом. Машина шла ровно восемьдесят там, где трактора ползли на двадцати. Анюта разогнула спину, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. В правлении было жарко, а от напряжения свело поясницу.

Джип резко вильнул вправо.

У обочины, прямо в огромной луже, которую местные называли «морем», паслись ничейные деревенские гуси. Белые, глупые, уверенные в своем праве на эту планету. Один гусак, самый важный, вытянул шею, собираясь гневно зашипеть на ревущую тень.

Анюта видела это через мокрое стекло. Она видела, как Коля даже не притормозил. Он даже не пытался уйти от столкновения. Наоборот — короткий кивок руля, и тяжелый бампер с глухим, чавкающим ударом подбросил птицу.

Тушка пролетела по дуге и шлепнулась в грязь на другой стороне дороги. Остальные гуси с паническим гоготом бросились врассыпную, поднимая фонтаны брызг.

Джип даже не качнуло. Он лишь слегка подпрыгнул на упругой подвеске и, взвизгнув шинами по мокрому асфальту, скрылся за поворотом, ведущим к усадьбе Власовых — тому самому красному кирпичному дому, который ночью светился, как витрина.

У Анюты мелко задрожали руки. Дело было не в мертвой птице. В деревне к смерти относились просто: сегодня сдох гусь, завтра прирежут кабана. Дело было в том, с какой будничной, почти скучающей легкостью это было сделано.

Он даже не посмотрел в зеркало заднего вида. Для него этот гусь не существовал. Как не существовала лужа, в которой утонул по осени трактор дяди Паши. Как не существовала ее мать, вчера упавшая в обморок от давления прямо на дойке, потому что Власов велел закончить ряд, прежде чем вызывать скорую.

Анюта опустила тряпку в ведро. Черная вода плеснула на край линолеума.

Она выпрямилась, посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного телевизора на стене. Усталое лицо, русые волосы, выбившиеся из-под застиранной косынки, дешевая куртка, насквозь пропахшая хлоркой и хозяйственным мылом.

Коля Власов проехал мимо, даже не заметив ее существования. Он не видел за стеклом девчонку с тряпкой. Для него само здание правления было просто декорацией, фоном для его джипа.

Но Анюта видела всё. Она видела жирный черный след от резины, оставшийся на сером асфальте. И она видела красный кирпичный дом на холме.

В этот момент она впервые поняла: дело не в том, что ей не нравится в деревне. Дело в том, что она для этого мира — просто грязь. А грязь нужно либо смыть, либо в нее втаптывают.

Глава 2

Ветеринарный шприц, которым мать обычно колола свиноматкам антибиотики, лежал на краю кухонного стола. Пустой. Анюта старалась на него не смотреть.

Их изба, вросшая в землю по самые окна, пахла сыростью, остывающей золой и бедой. В сенях тяжело, с присвистом, дышал отец. Михаил вернулся с дойки — механизаторы теперь работали в две смены, готовя технику к выходу в поле — и «согрелся» по дороге. Он сидел на низкой лавке, привалившись спиной к стене, и пытался стянуть резиновые сапоги. Сапоги не поддавались.

— Помоги… — просипел он, не открывая глаз. Лицо, заросшее седой щетиной, было багровым. — Дочка… сапог… намертво.

Анюта молча шагнула к нему. Она не стала дергать за голенище — знала, что только разозлит. Она села на корточки, взяла в руки его тяжелую, пахнущую соляркой и навозом стопу и начала медленно, сантиметр за сантиметром, выкручивать ногу, проталкивая пятку внутрь.

— Во-от… — удовлетворенно выдохнул отец, когда сапог с чавканьем соскочил. — Хозяюшка…

Он попытался погладить ее по голове, промахнулся, тяжело навалился плечом на стену и тут же захрапел, пустив слюну на грязную фуфайку.

Анюта вытерла руки о подол юбки. В избе повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только тиканьем ходиков и храпом. Мать стояла у русской печи. В ее руках была старая, помятая на боках жестяная банка из-под леденцов.

Анюта знала эту банку. В ней отец раньше хранил крючки и грузила. Сейчас она была на три четверти заполнена чем-то серо-золотистым, похожим на крупную пыль.

Елена не обернулась на дочь. Она стояла спиной, напряженная, как струна. В избе было полутемно, свет падал только от лампочки без абажура, но Анюта видела, как мелко, судорожно двигаются лопатки матери под выцветшим ситцем халата.

Мать взяла со стола второй предмет. Пластиковый зип-пакет. Профессиональный, плотный, с белым клапаном. Такие привозили на ферму Власова для протравки семян перед посевом. На пакете еще виднелась стертая синяя маркировка: «ТИТ... МАКС...». Элитная репродукция. Та самая пшеница, которую Власов берег для своих показательных гектаров, куда водил комиссии из района.

— Мама, — голос Анюты прозвучал хрипло. — Что ты делаешь?

Елена вздрогнула. Пластиковая молния издала громкий, неприлично громкий в этой тишине звук «вжик». Мать резко обернулась. На ее лице за долю секунды сменилась целая гамма чувств: испуг, злоба, и тут же — вымученная, жалкая улыбка. Она попыталась спрятать пакет за спину, но жест получился нелепым, птичьим.

— Спи, спи, Анютк, — зашептала она, быстро семеня к старому буфету. — Батя твой умаялся просто. Я вот… от моли. Траву сушеную пересыпаю, моль в сарае заела, спасу нет.

Она говорила слишком быстро. Слова натыкались друг на друга. Мать никогда не суетилась просто так. Елена Громова была из тех женщин, что могут одной рукой держать орущего младенца, второй доить корову, а в уме считать копейки до получки. Суетливость была признаком паники.

Анюта подошла к столу. На облупленной клеенке, рядом с ветеринарным шприцем, лежала плоская железная лопаточка. Мать только что соскребла ею остатки семян из банки в пакет.

— Это не от моли, — тихо сказала Анюта. — Это «Титан». Я видела такие мешки на складе, когда мы с классом на экскурсию ходили. Власов за них любому голову оторвет. Это же воровство, мам.

Елена замерла с пакетом в руках. Улыбка сползла с ее лица, обнажив то, что Анюта боялась увидеть — старость. Глубокие, жесткие складки у рта.

— Какое воровство? — мать вдруг перешла на яростное, змеиное шипение. Она шагнула к дочери, схватила ее за локоть костлявыми, горячими пальцами. — Какое воровство, дуреха?! Это обмен!

— Какой обмен? С кем? С дядей Витей-слесарем? — Анюта попыталась вырвать руку, но пальцы матери сжимались, как тиски.

— С городом! — выдохнула мать ей в лицо, брызгая слюной. — С людьми, Анюта! С настоящими людьми! Там, за трассой, есть элеватор. Там люди сидят, которые понимают, что это за зерно. Они берут его мешок за пять таких мешков фуража!

Она отпустила локоть дочери, тяжело привалилась к буфету. Пакет хрустнул в ее руке.

— Думаешь, я для себя? — голос ее снова упал до шепота, стал заискивающим, почти плачущим. — Думаешь, мне эти деньги нужны? На водку ему? — она кивнула в сторону храпящего отца. — Я каждую копейку… каждую горсть…

Мать дрожащими пальцами расстегнула ворот старого халата. На ее впалой груди, на шнурке, рядом с алюминиевым крестиком, висел ключ на грязной тесемке. Таким ключом запирали амбары. Она сняла его, открыла нижний ящик буфета, который всегда был забит старыми тряпками, и запустила руку по самое плечо.

Звякнуло стекло.

Мать вытащила наружу трехлитровую банку. Но внутри была не капуста и не огурцы. Банка была набита туго свернутыми купюрами. Пятисотками и тысячами. Деньги лежали не пачками, а именно навалом, вперемешку, как крупа.

— Вот, — Елена ткнула пальцем в стекло. — Здесь сорок две. Еще два раза по столько, и нам хватит. На первый месяц в городе тебе хватит. На комнату в общаге. На еду. На одежду, чтобы не как чучело огородное. А потом ты им покажешь, Анюта. Покажешь этим… с джипами. Ты у меня умная. Ты поступишь.

Анюта смотрела на банку. От нее пахло сыростью, старым деревом и чем-то кислым. Это были самые страшные деньги, которые она видела в жизни. Они пахли тюрьмой.

— Если Власов найдет… — начала Анюта.