Александр Гарцев – Сопромат (страница 1)

Александр Гарцев

Сопромат

От автора

Обычно я не пишу вступление «От автора» для своих произведений, написанных в жанре «боевик».

Динамичный сюжет, неожиданные и захватывающие повороты в судьбах героев не располагают к этому, а тем более к пространным авторским рассуждениям в тексте повести.

Не до этого читателю . Успеть бы уследить за крутым сюжетом

Но здесь у меня получился боевик с элементами социального детектива.

А это уже другой жанр.

Альбер Камю однажды сказал: «В глубине зимы я наконец понял, что во мне таится неистребимое лето». Эта фраза стала для меня путеводной звездой. Ведь в каждом из нас, даже в самые тёмные времена, есть что-то, что не поддаётся холоду и отчаянию. Что-то, что мы называем совестью, душой или просто — человечностью. Но что это? И как нам до него добраться, когда вокруг — снег, холод и равнодушие?

Современный мир жесток. И примитивен. Мы знаем это не понаслышке: мы смотрим кино, мы видим, как коррупция становится нормой, как жадность побеждает честность, как страх заставляет людей молчать, когда нужно кричать.

Мы живём в эпоху, когда правду можно купить, а ложь — продать.

Мы научились измерять человеческое достоинство в денежных эквивалентах и оценивать совесть по шкале выгоды.

Но есть ли в этом смысл?

Эрих Фромм, которого я перечитываю каждый раз, когда теряю веру, писал: «Человек — единственное существо, которое может скучать по себе, которое может быть недовольно собой, которое может страдать от того, что оно не является тем, чем могло бы быть».

И это, на мой взгляд, самое точное определение нашей трагедии.

Мы постоянно находимся в разрыве между тем, кто мы есть, и тем, кем мы могли бы стать. И этот разрыв — источник нашей боли, но также и источник нашей силы.

Франц Кафка, который так точно описывал абсурд бюрократии, однажды заметил: «Путь к истине — это не дорога, а лабиринт. И единственный способ пройти его — не бояться потеряться».

И это действительно так. Мы идём по жизни, не зная, куда приведёт нас следующий шаг. Мы ошибаемся, падаем, встаём и продолжаем идти.

И только в этом движении, в этом поиске себя и есть наша человечность.

Но есть и другая сторона медали. Современная философия, особенно в лице таких мыслителей, как Байяр и Хабермас, учит нас, что истина не существует в вакууме.

Она рождается в диалоге, в столкновении мнений, в борьбе за неё.

И эта борьба — единственное, что отличает человека от машины. Мы не просто реагируем на стимулы — мы осмысляем их, переживаем их, превращаем в опыт.

Мне хочется верить, что эта история станет зеркалом, в котором читатель увидит себя и задаст те же вопросы, которые я задавал себе.

Что она напомнит нам: за каждым поступком стоит человек. За каждой ошибкой — прощение. За каждой болью — надежда.

Ведь правда, как писал Александр Солженицын, «не только делает нас свободными, она делает нас людьми».

И это главное.

Автор

Глава 1. Черёмушки

Воняло жжёной проводкой и мокрыми носками. Это был запах общаги на улице Гагарина, дом 17, корпус «Б». Запах, который Саша Громов ненавидел всей своей деревенской душой, но который за два года стал для него таким же привычным, как запах прелого сена в родных Верхних Лужках.

Будильник на старом телефоне затрясся в пятый раз, сбрасывая со стакана остывший чай. Саша повернулся на бок, уткнулся носом в подушку, которая пахла чужим потом и стиральным порошком «Лотос», и попытался провалиться обратно в сон. Но не получилось. Мешала мысль.

Вчера. Автобус.

Он закрыл глаза, и картинка всплыла сама собой: теснота, запах сырых курток, чьи-то сумки, бьющие по ногам. И она. Людка Шаховская стояла в проходе, держась за поручень, и смеялась. Не над ним — просто так, над какой-то ерундой, которую сказала её подружка Светка. Смеялась звонко, с хрипотцой, откинув голову назад. В свете заходящего солнца её волосы казались рыжими, хотя на самом деле были тёмно-русыми.

Саша стоял в двух метрах, вжавшись в холодный пластик сиденья, и смотрел на неё. Не как баран на новые ворота, а как на что-то невероятно красивое и чужое. Как на картинку из журнала, который никогда не купишь в сельпо.

И тут она обернулась. Посмотрела прямо на него. Улыбнулась. И когда Саша уже открыл рот, чтобы сказать — он сам не знал что, — автобус дёрнулся, и она врезалась спиной в стойку. Визгнула, но не обиженно, а весело, и крикнула: «Эй, Громов! Ты чего не держишься? Свалишься же!»

Он тогда сглотнул. Прокашлялся. И ответил. Своим обычным голосом — тихим, с западающими на «р» звуками и противными паузами в самом начале фразы.

— Я… я д-держусь.

Она рассмеялась снова. Не зло, а удивлённо, будто услышала что-то забавное. И в тот момент Саша понял две вещи. Первая: она его заметила. Вторая: заметила она его как забавного зверька — из серии «какой смешной этот парень из деревни».

С тех пор прошло четырнадцать часов, а он всё лежал на продавленной кровати и пережёвывал этот момент. Он уже сто раз придумал ответ, который не заикался бы, был бы остроумным и даже дерзким. Но в реальности сказал только «я… я д-держусь».

— Ты когда вставать-то будешь, Александр? — раздался голос от двери.

Саша приоткрыл один глаз. В проёме стоял его сосед по комнате, Эдик, по кличке Картоха, в одной трусах и майке с надписью «Metallica», которая была ему на два размера мала. Эдик был похож на добродушного медвежонка: круглый, лохматый, вечно сонный.

— Ты вчера п… пришёл, — прохрипел Саша, садясь на кровати. — Где… где ты был?

— В гостях. — Эдик хитро подмигнул. — У Ритки из второго корпуса. Она такая... ну, ты понял.

Саша не понял. Он вообще с трудом понимал городскую жизнь, где люди могли вот так просто — «пойти в гости» к незнакомой девушке, остаться на ночь, а утром даже не знать её отчества.

Он натянул джинсы, которые висели на спинке стула уже третью неделю, и подошёл к маленькому мутному зеркалу над раковиной. На него глянул парень с русой щетиной, которую он пытался сбрить раз в три дня, но всегда оставлял подбородок в мелких красных точках. Глаза — серо-зелёные, уставшие. Под левой бровью — крошечный шрам, доставшийся ещё с тех пор, как он упал с велика в седьмом классе.

- Хм. – усмехнулся он. – Настоящий Сопромат.

Эта кличка «Сашка – сопромат» приклеилась к нему после того, как на нескольких первых лекциях по предмету «Материаловедение. Сопротивление материалов» он , куда – то терял свое привычное всем заикание и чеканил ответы преподу, так что вся группа замирала.

И в трудные минуты преподавательской грозы, когда ощущалась гроза повсеместного опроса на семинаре, ему шептали: «Сашка выручай!»

И он «выручал» . А кличка? Ну что кличка? Сопромат, так сопромат.

— Эй , Соппромат, - продолжал ехидничать Эдик, - , ты вчера в автобусе с Шаховской говорил. Я видел. Она улыбалась тебе. Ты ей, глядишь, приглянулся.

Саша намылил лицо дешёвым гелем «Чистая линия», который жёг кожу, и начал бриться. Легко заикаясь, он пробормотал:

— Она… она не мо… не моя. Она городская. Она для… для таких, как Карась.

Эдик скривился, услышав это имя.

— Карась — козёл. И он на неё глаз кладёт, это да. Но ты, главное, не теряйся, а? Ты парень свой. Сво-ой. — Он сказал это с растяжкой, как будто объяснял ребёнку прописную истину.

Саша промолчал. Вытер лицо полотенцем, которое пахло плесенью, и посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, которые могли бы играть на фортепиано или собирать сложную технику. Они не боялись масла и грязи. Но они дрожали, когда он пытался сказать «Люда, ты очень красивая».

В кармане куртки зазвонил телефон. Старенький «кнопочник» с треснутым дисплеем. На экране высветился номер: «Денис».

— З… здраствуй, — сказал Саша, нажимая кнопку ответа.

— Саша, привет, — голос Дениса Кузнецова был низким, хрипловатым — как будто он курил с рождения, хотя курить он бросил полгода назад. — Ты на парах сегодня?

— На… на вторую п-пару п-п… пойду.

— Я к тебе после занятий заеду. Есть разговор.

— О чём?

— О деле, Саш. Про котельную в Затоне. Ты же читал новости?

Саша замер. В Затоне. Взрыв. Двое погибших. Он читал, но когда Денис звонил с таким голосом — значит, что-то серьёзное.

— Ч-читал, — осторожно сказал Саша.

— Вот и отлично. Ты же из тех краёв? Я помню, ты говорил, что твой отец там возил лес.

— Из Верхних Луж… Лужков. З-затон — рядом. Там м… мой сосед работал.

В трубке на пару секунд воцарилась тишина. Саша слышал только дыхание Дениса и шум улицы на том конце — сирены, гудки, далёкий крик торговки с рынка.