Александр Гарцев – Настя (страница 2)

Он снял её с крючка, подержал в ладонях. Холодная, скользкая, живая. И вдруг, сам не зная зачем, опустил обратно в воду. Плотва замерла на секунду, потом вильнула хвостом и исчезла в глубине.

– Иди, – сказал он ей. – Живи.

Почему он это сделал? Не знал. Может быть, потому что сегодня ему нужна была не рыба, а этот процесс. Это внимание. Это единоборство, которое заканчивается не смертью, а пониманием.

Дальше пошло как по маслу. Поклёвки следовали одна за другой. Он отпускал всю мелочь, оставляя только ту, что могла бы пойти на уху. И с каждой пойманной и отпущенной рыбой внутри него что-то сдвигалось. Словно он не рыбу ловил, а вытаскивал из себя старые, застарелые занозы.

К обеду припекло. Поплавки замерли, плотва ушла на глубину. И тут вступил фидер. Колокольчик зазвенел резко, настойчиво. Андрей подскочил, подсек – и почувствовал тяжесть. Лещ! Настоящий, килограммовый, широкий, как поднос. Он вываживал его долго, с наслаждением, чувствуя каждое движение рыбы, каждый рывок, каждую попытку уйти в коряги. Когда лещ лёг в подсачек, он рассмотрел его внимательно. Тёмная спина, золотистые бока, маленький рот, вытянутый в трубочку. Красавец.

Этого он не отпустил. Будет уха.

Донка-резинка молчала. Только один раз что-то дёрнуло, сорвало наживку и ушло. Может, судак. Может, окунь крупный. Но он не расстраивался. В этом и была магия донки – она жила своей, тайной жизнью, и ты никогда не знал, что там, в глубине.

Вечер опустился незаметно. Андрей сидел у костра, чистил лещей на уху и смотрел на воду, в которой отражался закат. Техническая, профессиональная рыбалка заняла весь день, вытеснив мысли, вытеснив боль, вытеснив всё, кроме этого – ритма забросов, ожидания поклёвок, радости вываживания.

– А знаете, – сказал он пруду, костру, уходящему солнцу, – рыба ведь не дура. Она чувствует фальшь. Если ты нервный, если ты дерганый, если у тебя внутри война – она не подойдёт. Она ждёт, когда ты успокоишься. Когда станешь частью этого берега, этой воды, этой тишины.

Он помолчал, помешивая уху в котелке.

– Может, и люди так же. Может, они чувствуют, когда ты с ними не до конца. Когда часть тебя – там, где тебя нет. И ждут. Ждут, когда ты вернёшься.

Слова повисли в воздухе. Где-то вдалеке плеснула рыба – крупная, серьёзная. Андрей улыбнулся. Спасибо, брат. За день. За тишину. За то, что позволил забыться.

Он снял пробу с ухи. Обжигающе вкусно. Пахло дымом, рыбой, детством. И в этом запахе не было места ни жене, ни Насте, ни проклятому выбору. Был только он. Костер. Пруд. И правильная, настоящая жизнь, в которой он наконец-то мог просто быть.

Но он знал: утро принесёт другое. Утро принесёт возвращение. А пока – уха, звёзды и тишина. Самое лучшее лекарство.

ГЛАВА 3. НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Уха была съедена, котелок вычищен до блеска, и даже чай допит. Костер догорал, превращаясь в горку багровых углей, над которой дрожал прозрачный жар. Андрей сидел на том же стульчике, подкидывая в огонь сухие ветки скорее по привычке, чем по необходимости. Ночь обступила его плотной стеной, и в этой темноте звёзды казались невероятно близкими – рукой подать.

Он смотрел на угли и чувствовал, как усталость разливается по телу. Хорошая, правильная усталость после целого дня на свежем воздухе, после борьбы с рыбой, после долгого сидения в тишине. Но вместе с усталостью приходило и другое. То, от чего он убегал весь день. То, что ждало своего часа в засаде.

Мысли.

Они возвращались не все сразу, а поодиночке, крадучись, как ночные звери к водопою. Сначала – просто образ. Настины руки. Тонкие, с длинными пальцами, которые она всегда чуть заметно нервно потирала, когда думала над дизайн-макетом. Как они касались клавиатуры, как перебирали образцы тканей, как однажды, на том корпоративе, легли ему на плечо во время медленного танца. Он помнил это прикосновение до сих пор. Лёгкое, почти невесомое, но такое откровенное, что у него тогда перехватило дыхание.

Потом пришла другая картина. Кухня. Утро. Жена, склонившаяся над плитой, и дочка, сидящая на высоком стульчике с ложкой в руке. Запах оладий. Смех ребёнка. И то, как жена, заметив его взгляд, улыбнулась – устало, но тепло. Та самая улыбка, которая когда-то заставила его сделать предложение.

Он зажмурился, потряс головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Но образы не уходили. Они множились, наслаивались друг на друга, превращаясь в какой-то бесконечный, мучительный коллаж.

– Хватит, – сказал он вслух. – Пожалуйста. Хватит.

Тишина ответила молчанием. И в этом молчании вдруг отчётливо прозвучал голос. Его собственный голос, но какой-то другой – спокойный, отстранённый, словно принадлежащий кому-то, кто сидит напротив, по ту сторону костра.

– А чего ты хочешь на самом деле?

Андрей вздрогнул, оглянулся. Никого. Только тени пляшут от углей. Он понял: это разговор с самим собой. Самый страшный и самый честный разговор в жизни.

– Я не знаю, – ответил он тихо. – Если бы знал, не сидел бы здесь.

– Знаешь. Просто боишься себе признаться.

Он замолчал, вглядываясь в огонь. Угли переливались багровым и золотым, и в их глубине, казалось, можно было увидеть ответы на все вопросы.

– Я боюсь сделать больно, – сказал он наконец. – Им обеим. И дочке. Если уйду – убью жену. Если останусь – предам Настю. И себя заодно.

– А себя ты уже не предал? – голос внутри был беспощаден. – Ты уже полгода живёшь двойной жизнью. Врёшь жене, врёшь Насте, врёшь самому себе. Где тут правда?

Он закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули. Не от холода.

– Я не знаю, как правильно. Нет правильного ответа. Есть только… выбор. И цена за него.

– Так выбирай. По-честному. Не потому, что так надо, а потому, что так чувствуешь.

Андрей поднял голову, посмотрел на звёзды. Они мерцали равнодушно, холодно, вечно. Им не было дела до его терзаний.

– Я боюсь, – прошептал он. – Если уйду к Насте, вдруг она тоже когда-нибудь разлюбит? Вдруг всё повторится? Вдруг я просто гоняюсь за иллюзией, за той самой искрой, которая неизбежно погаснет в быту?

– А если останешься – ты сможешь смотреть в глаза жене каждое утро, зная, что твоё сердце принадлежит другой?

Он молчал долго. Так долго, что костер почти погас, и пришлось подбрасывать ветки. Пламя вспыхнуло снова, осветив его лицо – осунувшееся, постаревшее за эти дни, с глубокими тенями под глазами.

– Я думал, что любовь – это когда тебе хорошо с человеком. А оказалось… любовь – это когда ты готов причинять боль, лишь бы быть рядом. Или когда готов терпеть боль, лишь бы не причинять её другому. И то, и другое – ад.

– Это не ад, – возразил внутренний голос мягче. – Это жизнь. Взрослая жизнь. В ней нет простых ответов. Но есть ты. Есть то, что ты чувствуешь на самом деле. Не умом, а нутром.

Андрей встал, подошёл к самой воде. Пруд лежал тёмный, неподвижный, как зеркало, в котором отражались звёзды и месяц. Он смотрел на своё отражение – размытое, зыбкое, почти неразличимое в ночной мгле.

– Кто ты? – спросил он у отражения. – Кто ты на самом деле?

И вдруг, неожиданно для себя, он увидел не одно лицо, а два. Два отражения, накладывающихся друг на друга. Одно – уставшее, виноватое, с глазами, полными тоски по дому. Второе – взволнованное, влюблённое, с той самой искрой, которая зажигалась при виде Насти.

Они смотрели на него с воды, эти два человека, и оба были им. И оба требовали выбора.

Он отшатнулся, сел обратно на стульчик. Сердце колотилось где-то в горле. Никогда ещё он не чувствовал себя таким разорванным, таким потерянным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.