Александр Гарцев – Настя (страница 1)

Александр Гарцев

Настя

ГЛАВА 1. ТИШИНА

Дорога была длинной, но Андрей не заметил её. Сто пятьдесят километров от города до этого забытого богом места пролетели как одно мгновение – потому что мыслей не было. Совсем. Только гул мотора, только мелькание придорожных столбов, только руки, автоматически перебирающие передачи. Он ехал и не думал. Это было странное, почти нечеловеческое состояние – пустота внутри, такая плотная, что, казалось, её можно потрогать.

Наверное, так чувствуют себя люди, которые перегорели. Когда эмоции кончились, слёзы высохли, а решения так и не приняты. Осталась только усталость. Тяжёлая, свинцовая, разлитая по всему телу.

Пруд появился внезапно – за очередным поворотом грунтовки, уходящей в лес. Маленький, заросший камышом, с тёмной, почти чёрной водой. Место, где он не был лет десять, но которое помнил почему-то всю жизнь. Дедовское место. Сюда они ездили, когда он был мальчишкой. Здесь пахло тиной, смолой и покоем. Здесь время останавливалось.

Он заглушил мотор. Тишина обрушилась на него, как удар. Гулкая, плотная, живая. В ней было всё: стрекот кузнечиков, далёкий стук дятла, шелест камыша, плеск рыбы где-то вдалеке. И его собственное дыхание – слишком громкое, слишком отчётливое.

Андрей вышел из машины, потянулся, разминая затёкшую спину. Вечерний воздух пах мятой и сыростью. Он достал рюкзак, удочки, спальник. Всё делал механически, как заводной. Разбить лагерь, разжечь костёр, забросить удочки. Ритуал. Заполнение пустоты действиями.

Когда костёр наконец занялся, а поплавки замерли на тёмной глади, он сел на раскладной стульчик и позволил себе выдохнуть.

И тут пришло оно.

Утро. Кухня. Жёлтый свет настольной лампы над столом. Запах свежего кофе и блинов. Она – в халате, сонная, но уже улыбающаяся. Его жена. Мать его ребёнка. Собирает ему рюкзак, ворчит, что рыба вредная, а комары злые. Кладёт бутерброды, завёрнутые в фольгу, банку тушёнки, спички – на всякий случай. И маленькая ручка тянется к нему, обвивает шею, детский голос шепчет: «Папа, привези мне золотую рыбку, ладно?»

Он тогда поцеловал их обеих. Мельком. Торопливо. Потому что ждали дела. Потому что внутри уже рвалось, уже кричало, уже разрывалось на части. А они не знали. Ничего не знали. И улыбались.

Поплавок дёрнулся. Андрей вздрогнул, выныривая из воспоминания. Рыба. Не клюёт – играет. Он не подсекал. Смотрел, как круги расходятся по воде, как в них дробится отражение закатного неба.

Странное дело. Он приехал сюда, чтобы думать. Чтобы решить. А думать не получалось. Мысли, стоило им появиться, тут же вязли в этой густой, тёплой тишине, растворялись, как сахар в чае. Оставалось только смотреть. На воду. На огонь. На медленно темнеющее небо.

Он достал флягу, отпил глоток. Коньяк обжёг горло, разлился теплом внутри. И вдруг, неожиданно для себя, он начал говорить. Вслух. Сам с собой. С этим прудом. С тишиной.

– Ну и что мне делать, а? – спросил он, глядя на поплавок. – Скажите, умные вы мои. Воды стоячие. Рыбы молчаливые.

Тишина ответила молчанием. Но в этом молчании не было равнодушия. Было терпение. Оно ждало, когда он сам поймёт.

Он вспомнил Настю. Её глаза на том корпоративе, когда они впервые танцевали медляк. Неприлично близко, неприлично долго. И её голос потом, в машине: «Я не знаю, что это, Андрей. Но это сильнее меня». Её смелость. Её откровенность. То, чего в нём самом не было.

Вспомнил проект. Как они сидели ночами, придумывая концепцию для журнала. Как спорили до хрипоты, как находили решения, которые казались невозможными. Как получили грамоты от президента фирмы и стояли рядом на сцене, чувствуя локтем тепло её руки. Тогда, в тот момент, он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы не было ничего, кроме них двоих и этого глупого диплома в позолоченной рамке.

А потом – дом. Жена. Ребёнок. Ужин. Вопросы: «Как прошёл день?». И его враньё. Тихое, привычное, удобное враньё. «Нормально. Проект сдали». И поцелуй в щёку, от которого не холодно и не горячо. Просто – надо.

Поплавок снова дёрнулся. На этот раз сильнее, увереннее. Андрей посмотрел на него, на воду, на своё отражение, пляшущее в мелкой ряби. Лицо было чужим. Уставшим. Постаревшим. И в глазах – та самая пустота, с которой он ехал сюда.

– Ну и кто ты такой? – спросил он у отражения. – Мужик, у которого есть всё? Или тот, кто потерял себя по дороге?

Отражение не ответило. Только дрожало, расплывалось, собиралось снова.

Он вздохнул, отхлебнул ещё коньяка. Костер потрескивал, выстреливая искрами в темнеющее небо. Где-то далеко заухал филин. Ночь наступала медленно, но неумолимо, затягивая лес и пруд в свою чёрную, звёздную бездну.

Первый день на рыбалке подходил к концу. Андрей сидел у костра, смотрел на огонь и чувствовал, как внутри него, в этой выжженной пустыне, начинает проклёвываться что-то новое. Пока непонятное. Пока неясное. Но живое.

Где-то в глубине души он знал: ответ придёт. Не сегодня. Может, завтра. Может, на третий день. Но придёт. Потому что тишина не обманывает. И вода всегда отражает правду, даже если смотреть в неё ночью, когда ничего не видно.

Он подбросил веток в костёр, закутался в спальник и закрыл глаза. Спать. Завтра будет новый день. И новый разговор с самим собой.

А пока – пустота. Та самая, целительная, из которой рождаются ответы.

ГЛАВА 2. ПРУД

Андрей проснулся от холода. Спальник, старый, ещё дедовский, уже не грел как прежде, да и ночная сырость пробралась под все слои одежды. Серый рассвет только начинал сочиться сквозь туман, плотным киселём осевший на воде. Пруд дышал паром, и в этом молочном мареве не было видно ни противоположного берега, ни даже поплавков, оставленных с вечера.

Он сел, растирая затёкшие плечи, и первая мысль, пришедшая в голову, была не о жене и не о Насте. Она была о рыбе. О том, что ночью, наверное, был хороший выход, а он проспал. И это было странно – облегчение. Возможность думать о чём-то простом, конкретном, осязаемом.

Кофр со снастями лежал у палатки, и Андрей, наскоро разведя костёр и поставив чайник, потянулся к нему с почти детским нетерпением. Открыл – и запахло пластиком, рыбой, прошлым. Три удочки, донка, фидер, коробки с крючками, грузилами, мормышками. Он всё это готовил дома, в той, другой жизни, автоматически, не чувствуя. А сейчас вдруг ощутил – это его. Это то, что он умеет. То, в чём он разбирается по-настоящему.

Чайник закипел. Он налил кружку, обжигаясь, и, прихлёбывая, начал колдовать.

Поплавочная удочка – с неё он решил начать. Самое простое, самое детское. Но простота эта обманчива. Андрей знал: поплавок – это глаза рыбака. Он должен стоять идеально, реагировать на любое прикосновение, но не тонуть от волны. Он выбрал гусиное перо – старый, дедовский вариант. Чувствительный, лёгкий, живой. Огрузка – дробинки, распределённые так, чтобы над водой торчал только самый кончик. Наживка – червь, набранный с вечера в ближнем овраге. Наживлять он умел: не комком, а чулком, чтобы жало крючка оставалось открытым, но червь сидел плотно.

Заброс. Поплавок лёг точно в прибойную полоску у камыша, там, где утром должна кормиться плотва. Колечки на воде разошлись и стихли. Поплавок замер, как вкопанный.

Фидер – совсем другая песня. Английская донка, требующая расчёта и точности. Андрей достал кормушку-«пулю», набил её кашей с панировочными сухарями и ванилью. Лещ должен подойти на запах. Поводок – полметра, крючок номер 6, наживка – пучок опарышей. Заброс. Кормушка ушла далеко, в самую глубину, туда, где, по прикидкам, должно быть русло. Он установил удилище на подставку, натянул леску, повесил колокольчик. Теперь жди.

Донка-резинка – дедовский метод, который он любил особо. Грузило забрасывается далеко, к нему крепится резиновый амортизатор, а уже к резинке – поводки. Пять штук, с разными наживками. Одну он наживил червём, другую – перловкой, третью – кукурузой, четвёртую – пучком мотыля, пятую – маленьким кусочком сала (на сома, конечно, глупо, но вдруг налим попадётся?). Заброс вышел тяжёлым, грузило ушло с чваканьем в воду. Резинка натянулась, он закрепил её на берегу, и теперь пять поводков лежали на дне в разных местах, ждали.

Солнце начало подниматься, разгоняя туман. Пруд открывался постепенно, как фотография в проявителе. Андрей сидел на своём стульчике, смотрел на три поплавка, слушал колокольчик на фидере и чувствовал, как внутри него что-то успокаивается. Не проходит, нет. Но перестаёт терзать. Потому что сейчас есть дело. Есть задача. Есть ритуал.

– Плотва сейчас должна брать, – сказал он вслух, сам себе, словно объясняя кому-то невидимому. – Утро, вода остыла за ночь, она выходит к берегу, к камышу, искать корм. А ближе к обеду, когда припечёт, уйдёт в глубину, к руслу. Тогда фидер в дело вступит.

Он говорил, и слова эти были простыми, понятными, правильными. В них не было двойного дна, не было мучительного выбора. Была только рыба и её повадки.

Первый поплавок дрогнул. Слабо, неуверенно. Андрей замер, впившись взглядом. Ещё дрожь. И плавное, уверенное погружение. Подсечка! Удилище согнулось, леска зазвенела, и через секунду в воздухе сверкнуло серебро. Плотва. Граммов двести, не больше. Золотистая, с красными плавниками, глаза навыкате.