Александр Гарцев – Лисенок Сид (страница 3)

Сид лихорадочно соображал. Он вспомнил, как отец всегда говорил: "Страх — плохой советчик. Когда страшно, притворись самым смелым на свете. И страх отступит".

Он выпрямился. Насколько возможно для перепуганного лисенка по пояс в ледяной воде.

— Вы хотите меня убить? — спросил Сид, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но зачем? Я всего лишь маленький лисенок. Я не опасен. Я не умею охотиться, не умею воевать, я даже переплыть эту реку не могу.

— Ну и? — волк зевнул, показывая, что ему скучно.

— А тот берег, — Сид кивнул на противоположную сторону, — там совсем другая страна. Дружляндия. Я слышал, там вообще нет волков. Только ежи, бобры и еноты. Если я уйду туда, я больше никогда не вернусь в Радужный лес. И не буду вам мешать. Вы же не хотите гоняться за мной по всему лесу? Вы же устали. Вон у вас шерсть взмокла, пока вы бежали.

Волк задумался. Он действительно устал. И ему очень хотелось на Красную поляну, где сейчас раздавали пироги и, говорят, новый вожак объявит, кто теперь будет старшим над медведями. Должность-то большая. А этот лисенок... ну что с него взять?

— А если я отпущу тебя, ты точно сбежишь? — прищурился волк. — Или в лесу останешься, чтобы гадости нам делать?

— Честное лисье! — Сид поднял правую лапу. — Клянусь малиной! — Он не знал, что такое "честное лисье", но в сказках всегда так говорили. — Если вы меня отпустите, я уплыву на тот берег и никогда, слышите, никогда не вернусь в этот лес! Будьте вы здесь хоть сто лет, я даже не посмотрю в вашу сторону. У меня там друзья, учеба, йога! Зачем мне сюда?

Он говорил так убедительно, что сам почти поверил. И главное — он так хотел жить! Внутри все горело желанием уцелеть, хотя бы еще на минуту.

Волк почесал за ухом (тем самым, обгрызенным).

— Ладно, — буркнул он. — Валяй. Плыви. Мне не жалко. Только слово дай — что не вернешься.

— Даю! — выпалил Сид. — Слово лиса! Я никогда не вернусь в Радужный лес!

— Точно? — переспросил волк, сверля его желтыми глазами.

— Абсолютно точно! — Сид даже лапу к сердцу приложил.

Волк фыркнул. Махнул лапой — мол, иди уже, надоел. Развернулся и, не оглядываясь, потрусил обратно в лес — на пир, на собрание, на новую должность. Он был доволен собой. И дело сделал, и шерсть не испортил, и вовремя поспеет.

А Сид остался один у реки.

Он постоял на мокром песке, чувствуя, как холод забирается все выше — к животу, к груди. Вода была ледяной. Он смотрел на тот берег. Там деревья росли иначе — более веселые, что ли. Березки стояли белые и стройные, и даже издалека слышалось пение птиц. Но между ним и той жизнью была река. Широкая, быстрая, глубокая.

— Я дал слово, — прошептал Сид. — Я поклялся, что не вернусь. Мама... папа... простите меня. Я трус.

И тут он вспомнил. Мамины глаза перед тем, как она оттолкнула его в кусты. Она не сказала "беги и спрячься". Она сказала "живи".

— Живи, — повторил Сид. — Значит, надо жить.

Он глубоко вздохнул, зажмурился и шагнул в воду. Река схватила его, как огромная холодная ладонь, и понесла. Сид захлебнулся, закашлялся, его шерсть намокла и стала тяжелой, как камень. Вода закружила его, бросала о камни, забивала нос и уши. Он изо всех сил барахтал лапами — не умея плавать, но отчаянно цепляясь за жизнь.

— Не... то... ну! — выдавил он, выныривая на секунду.

Где-то там, в шуме воды, ему почудился голос отца: "Никогда не сдавайся, сынок". Или это просто ветер шумел?

Он перестал бороться. Не потому, что сдался, а потому что понял: бороться с рекой глупо. Надо довериться течению. Он вытянул лапки, как учил папа, когда тот показывал, как плавают бобры ("Легли на воду, пузиком вверх, и пусть несет").

И река понесла его.

Он плыл, вернее, его несло, сквозь холод, сквозь боль в легких, сквозь страх. Он не знал, сколько прошло времени — минута, час или целая вечность. Он просто держал голову над водой, глотая воздух, когда удавалось, и смотрел в небо.

Небо было синим. Как мамина шаль.

А потом он почувствовал дно. Песок, мягкий и теплый. Он встал, пошатываясь, и вышел на берег. И упал.

И лежал, тяжело дыша, слушая, как в груди стучит сердце. Спасся.

Он приподнял голову. Вокруг был чужой лес. Пахло земляникой и сухим мхом, и солнце светило нежарко — по-утреннему. Он повернул голову в сторону реки. Тот берег, родной и страшный, был далеко. Там дымились трубы на Красной поляне — волки развели костры, чтобы жечь старые ульи. Сид смотрел на этот дым и чувствовал, как в груди разливается горечь.

— Я поклялся не возвращаться, — прошептал он. — Но я не говорил, что не буду смотреть. И я не говорил, что не буду ждать.

Он поднялся на дрожащие лапы. Шерсть на нем висела сосульками, он выглядел как мокрый помоечный котенок, а не как сын лесного воеводы. Он был голоден, замерз и до ужаса одинок.

Но он был жив.

И жизнь, как назло, требовала двигаться дальше.

Он побрел в чужой лес, оставляя за спиной мокрые следы. И не знал, что ровно через сто шагов в этой чаще живут двое чудаков, которые перевернут его жизнь с ног на голову.

А пока он брел. И впервые в жизни улыбнулся.

Потому что понял: если переплыл такую реку, значит, сила в нем есть. А раз есть сила — будет и надежда.

И он, мокрый и несчастный, но живой, зашагал навстречу неизвестности.

Глава 3. Утро с листьями, или Как два чудака находят счастье

В то утро над Дружляндией вставало солнце особенное — ленивое, медовое, оно пробивалось сквозь туманную дымку медленно, как будто само нежилось в перине из облаков. Ветра не было вовсе, и оттого каждый звук — капля росы с березового листа, шелест ежа в сухой траве, далекий стук дятла — звучал отчётливо и чисто. Воздух пах мятой и влажной корой, а под ногами — если бы у вас были ноги, конечно — лежал ковер из прошлогодних листьев, влажный, упругий и пахнущий прелью и тайной.

На поляне, что пряталась в излучине тихой речушки Говорушки, стояли два странных дерева. Вернее, не дерева, а два существа, которые очень любили делать вид, что они деревья.

Один был колючий. Серый, коренастый, с носом-пуговкой и маленькими глазками-бусинками. Он стоял на одной ноге, поджав вторую к животу, и держал перед собой лапки, сложенные будто для молитвы. Это был ёжик Коля. И он уже пятнадцать минут стоял в позе "цапли", хотя цаплями они не были даже в прошлой жизни.

— Коля, — прошептал второй. — Коля, у тебя иголки дрожат.

Второй был полосатый. Пушистый, с любопытной мордочкой и бандитским хвостом, который все норовил сделать "крендель". Енот Филя стоял на голове. То есть он опирался передними лапами о мох, а задние, вместе с полосатым хвостом, торчали вверх, изображая ветку.

— Дрожат, — согласился еж Коля, не размыкая глаз. — Это вибрация Вселенной, Филя. Ты просто не умеешь её слышать.

— А ты умеешь? — фыркнул енот, падая на бок и подминая под себя целый ворох сухой травы.

— Конечно. Вона — Вселенная говорит: "Коля, завтракать пора". И ещё она говорит: "Коля, ты устал как собака". У нас же завтрак по расписанию через две минуты, а я на завтрак люблю овсянку с грибами. А овсянка, сам знаешь, если переварить, невкусная.

Енот Филя вздохнул. У него была теория: если не думать о еде, то еда появится сама. Поэтому он перевернулся на спину, сложил лапки на пузе и уставился в небо.

— Йога — это когда ты ничего не делаешь и получаешь за это благодарность, — философски изрёк он. — Лежишь себе, как бревно, а тебе уже спасибо. Энергия, Коля. Энергия.

— Твоя энергия уже час как пукает от голода, — буркнул Коля, опуская ногу. — Ладно, идём к речке. Там, говорят, утром малина поспевает. Соберём на завтрак.

— Ма-ли-на, — мечтательно протянул Филя. — Это, Коля, не просто ягода. Это состояние души.

Они двинулись к речке. Коля — деловито перебирая короткими лапками, Филя — вразвалочку, то и дело останавливаясь, чтобы понюхать цветок или поклониться муравью, который тащил веточку в два раза больше себя.

— Видишь, Коля? — сказал Филя. — Он трудится. А мы? Мы созерцаем. И это правильно.

— Если бы все созерцали, ты бы умер с голоду, — проворчал Коля, но беззлобно. Они были друзьями с самого детства, с тех пор, как Коля спас Филю от падения с обрыва, а Филя спас Колю от падения в речку. С тех пор они спасали друг друга по очереди, и это стало их главным развлечением.

Они вышли на берег Говорушки. Речка была мелкой, прозрачной, на дне — разноцветные камешки. Вода журчала так ласково, будто разговаривала сама с собой. На том берегу росла огромная малина — кусты дикие, высокие, с ягодами чёрными от спелости.

— Созерцаем? — спросил Филя, глядя на малину.

— Собираем, — ответил Коля и решительно зашагал вброд. Вода доходила ему до груди, отчего казалось, что плывёт колючий островок с носом.

Филя вздохнул и побрёл за ним. Когда он уже почти перешёл речку, то заметил странный предмет на песке. Мокрый, взъерошенный, рыжий. Предмет лежал у самого берега и слабо шевелился.

— Коля, — позвал Филя. — Тут какой-то... как его... суслик утопленник.

— Суслики не тонут, — отозвался Коля, забираясь в малину. — Они, вроде, плавают.

— Этот не плавает, — сказал Филя, наклоняясь. — Это лисёнок! Живой!

Он подхватил лисёнка под лапки и вытащил на берег. Тот кашлянул и открыл глаза — зелёные, огромные, испуганные.

— Я... я... — прошептал лисёнок.

— Ты — везунчик, — заявил Филя. — И мы — везунчики. Потому что ты приплыл аккурат к завтраку. Коля! Бросай малину! У нас тут гость.