Александр Гарцев – Лавина перемен (страница 3)

Александр поднял глаза. Он не знал, что этот парень — просто курьер, что его послал кто-то из аппарата, чтобы проверить, как герой ведёт себя на публике. Но он ответил. Он ответил громко, на всю столовую:

— Давай. Я скажу, что воруют здесь все, от мастера до начальника ОТК. И что перестройка — это не про то, как переименовывать должности, а про то, как перестать врать. Если я за это пойду под суд — значит, я умру не зря.

Столовая замерла. Кто-то закашлялся. А из-за спины корреспондента вышел Кузьмич с кружкой компота и тихо сказал:

— Ну, мальчик, ты сейчас настроил всех против себя. Но знаешь, что я тебе скажу? Тот, кто боится смерти, никогда не будет жить. Ты — будешь.

И улыбнулся беззубым ртом.

Александр допил свой суп. Он знал: вечером будет ещё одно собрание. Открытое, цеховое. Где ему дадут слово. И он скажет всё, что думает, уже не в кабинете, а перед сотнями лиц. И плевать, что потом.

Собрание было назначено на восемнадцать ноль-ноль. Александр пришёл за пятнадцать минут. Зал актового зала был набит битком: рабочие, мастера, инженеры, даже женщины из бухгалтерии. В президиуме сидел Бородин, бледный, с красными глазами, и директор — тот самый Савченко, которого он три дня не мог застать. Савченко смотрел в зал спокойно, но в глазах его читалась сталь.

Александр вышел к трибуне. Зал затих.

— Товарищи, — начал он, и голос его, поначалу тихий, окреп. — Я приехал сюда по распределению, чтобы строить новую жизнь. А увидел старое воровство. На моих глазах списывают качественный металл, прячут брак. Я написал докладную. Меня пытались запугать. Но я не боюсь. Я требую ревизии и справедливости. Мы все должны понять: если мы будем молчать — страна развалится!

В зале пронесся гул. Кто-то зааплодировал — несколько молодых рабочих в дальнем углу. Но большинство молчало, опустив глаза.

Тогда поднялся Савченко. Он не стал кричать. Он просто подошёл к микрофону и спросил у зала:

— Кто из вас, товарищи, считает, что этот молодой инженер прав?

Молчание. Тяжёлое, как болванка. А потом встал Кузьмич — седой, сгорбленный, в своей вечной засаленной робе. И сказал:

— Я считаю. Прав. Он. Мы уже настолько прогнили, что стыдно детям в глаза смотреть. Стыдно!

И тогда — как лавина — поднялись другие. Сначала трое, потом десять, потом ползала. Крики: "Проверить!" — "Бородина в шею!" — "Завод не для жуликов!".

Александр стоял у трибуны и видел, как лицо Савченко осталось каменным. Но глаза директора смотрели не на Бородина. Они смотрели на Александра. И в них мелькнуло что-то, похожее на интерес. На голодный, хищный интерес.

Когда шум стих, Савченко объявил:

— Завтра создаётся комиссия. Ревизия. А вы, товарищ Власов, зайдите ко мне завтра в девять утра. Есть разговор.

Александр понял, что он только что пересёк первый порог. И за этим порогом его ждал настоящий бой.

Когда он вышел из зала, Елена ждала его у входа — в своём единственном плаще, прикрываясь от ветра. Она не плакала. Она взяла его за руку и сказала:

— Саш, нас вызвали в отдел кадров. Нам дают квартиру. Комиссия встала на твою сторону. Ты выиграл.

Он сжал её ладонь. И почувствовал, как внутри, рядом с гордостью, прорастает холодок: эта победа была слишком быстрой. Слишком лёгкой. Будто кто-то наверху — этот Савченко — уже всё решил за него.

Но он улыбнулся. И пошёл в общежитие паковать чемоданы, впервые за эти дни чувствуя, что он — живой.

Глава 3. Директор смотрит в оба

Сентябрь 1988 года. Раннее утро. Над городом висит плотный, ватный туман, перемешанный с дымом коксовых печей. Солнце не пробивается — лишь бледное, молочное пятно на востоке, за спинами домен. В воздухе — сырость и металлическая горечь. Время, когда листья уже пожелтели, но ещё не опали, и они висят на ветках берёз тяжело, как мокрые тряпки. Дышится с трудом, будто в груди стоит свинцовая плита.

Александр шёл через город к проходной, и каждый шаг отдавался в висках. Спал он плохо — всю ночь ворочался на новой раскладушке в пустой квартире на улице Металлургов. Квартира была — двухкомнатная, в панельной пятиэтажке, с запахом плесени и старыми обоями в цветочек. От неё ещё не пахло домом, пахло казёнщиной. Но Лена уже с утра наводила порядок: оттирала плиту, вешала занавески из марли. Она молчала, но в её взгляде Александр читал одно: «Ты выиграл первый бой. Но не проиграй следующий».

На проходной его уже ждали. Не охранник — сам начальник отдела кадров, сутулый мужик с фамилией Гришин, который вчера ещё смотрел на Александра волком, а теперь, придерживая дверь, почтительно сказал:

— Проходите, Александр Сергеевич. Виктор Ильич ждёт.

«Сергеевич» — непривычно, масляно. За месяц в цеху его называли или «Власов», или «парень», или матерно. А тут — уважительно. Александр кивнул и пошёл в административный корпус.

Главная заводская контора стояла особняком, за чугунной оградой с острыми пиками. Это было старое здание — ещё довоенной постройки, из красного кирпича, с высокими арочными окнами и лепниной на фронтоне, которая облупилась и почернела от времени. Сейчас, в девятом часу утра, солнце сквозь туман не могло осветить фасад, и он казался тёмным, насупленным, как лицо старого партийца на портрете.

Внутри пахло мастикой, старыми бумагами и дешёвым одеколоном «Шипр». Лестница была мраморной, но мрамор истёрт до выбоин, а на перилах висела вековая пыль, которую никто не вытирал. Александр поднялся на третий этаж. Коридор был узким, с высокими дверями, на каждой — табличка с фамилией и должностью. Решётки на окнах, белые занавески, в углу — портрет Карла Маркса, чуть покосившийся.

Приёмная директора оказалась совсем крошечной. Секретарша — всё та же рыжая женщина — сидела за столом, покрытым зелёным сукном, и перебирала бумаги. Увидев Александра, она поднялась, поправила юбку и, чуть наклонив голову, сказала:

— Проходите. Виктор Ильич у себя.

Она открыла перед ним массивную дверь, обитую дерматином, и Александр шагнул внутрь.

Кабинет директора металлургического комбината оказался не тем парадным кабинетом, который он себе представлял. Никакого массивного стола с мраморной столешницей, ни золочёных гербов на стенах. Всё было строго, почти аскетично: большой письменный стол из тёмного дуба, заваленный папками; на стене — карта СССР, вся в красных точках и карандашных пометках; в углу — высокий шкаф с книгами, из которых торчали закладки из газетных полос. За окном — вид на заводские трубы, которые дымили в промозглое утро. И запах: табак, кофе, железо.

Савченко стоял у окна, спиной к Александру. Он был невысоким, но широкоплечим, с короткой, уже седой стрижкой. На нём был простой серый пиджак, недорогой, но сидел он на нём безупречно — как броня. Директор, не оборачиваясь, сказал:

— Закрой дверь, Власов. И садись.

Александр прикрыл за собой дверь и сел на стул перед столом. Стул был жёстким, деревянным, без обивки — его явно поставили специально, чтобы посетители не расслаблялись.

Савченко обернулся. Александр впервые увидел его лицо вблизи: глубокие морщины, тяжёлый подбородок, глаза — светло-серые, почти стальные, с той самой внимательной, пронизывающей искрой, которую он заметил вчера на собрании. Они смотрели не на лицо, а сквозь — в самую суть, в кости.

— Ну что, герой, — сказал Савченко, подходя к столу и садясь в кресло. Кресло скрипнуло под его весом. — Напугал ты моего начальника цеха. Напугал до колик. Бородин вчера пришёл ко мне с пачкой объяснительных и просил перевода на склад. Ты, я смотрю, талант.

— Я не талант, — ответил Александр, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я просто не умею молчать.

— Это видно, — усмехнулся Савченко, но в усмешке не было насмешки. Он придвинул к себе пачку папирос «Беломорканал», вынул одну, но закуривать не стал — покрутил в пальцах, как врач крутит скальпель. — А знаешь, что тут видно ещё? То, что ты первый за десять лет человек, который пришёл в мой кабинет не с просьбой, а с фактом. Не с талоном на квартиру и не с просьбой о повышении. С фактом воровства. Это дорогого стоит.

— Я не ради похвалы, Виктор Ильич, — Александр почувствовал, что называть директора на «ты» ещё рано, и сдержался. — Я ради дела. Я хочу, чтобы завод работал честно. Чтобы люди получали зарплату за труд, а не за приписки.

Савченко откинулся на спинку кресла, закурил наконец папиросу, выпустил струю дыма к потолку. Дым смешался с туманом за окном, и на миг Александру показалось, что директор растворился в этом дыму.

— Хочешь, чтобы завод работал честно, — повторил Савченко задумчиво. — Это хорошо. Это правильно. Но знаешь, в чём твоя беда, Власов? Ты считаешь, что можно прийти, ткнуть пальцем в гору грязи — и она исчезнет. А она не исчезнет. Потому что грязь — это не просто Бородин и его мастера. Это система. Их всех вырастило это время, этот план, этот партком. Ты один против всех. Скажи, тебя не пугает, что завтра ты можешь оказаться на улице?

— Пугает, — честно признался Александр. — Но я готов рискнуть.

— Рискнуть, — Савченко усмехнулся, но в этот раз в усмешке звучало что-то тёплое, почти отеческое. — А если я тебе скажу, что ты не один? Что есть человек, который может тебя прикрыть. Но при одном условии: ты будешь делать то, что я скажу. Не как комсомольский активист, а как мой человек. Ты готов?