Александр Гарцев – Лавина перемен (страница 2)

В кабинете повисла та самая гробовая тишина, о которой он слышал ещё в институте от бывалых производственников. Мастера переглянулись. Бородин медленно, очень медленно положил папку на стол.

— Ты, Власов, — сказал он, чеканя каждое слово, — первый день на заводе. Ты даже не знаешь, с какой стороны подходят к печи. Ты не видел ни одного акта приёмочного контроля. И ты позволяешь себе…

— Я позволяю себе не молчать, — перебил Александр. В груди колотилось, но он уже не мог остановиться. — Я буду писать докладную. Директору, если надо.

— Директору? — Бородин усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Ну-ну. Пиши. Только помни, Власов: у нас тут «гласность». Можешь написать куда угодно. Даже в «Огонёк». Но чтобы жить в этом городе, нужно уметь дышать. А ты сейчас перекрыл себе кислород.

Александр вышел из кабинета. За дверью, в коридоре, он упёрся лбом в холодную бетонную стену. Он слышал, как за спиной начался гул голосов, как Бородин прорычал матерное слово. А перед глазами всё стояла маленькая, малозаметная буква «Г», которую мелом вывел Кузьмич на том обречённом листе. «Г» — как надежда. Или как предупреждение.

Он пошёл к выходу, в ночь. За проходной уже не было автобусов, и он побрёл пешком через город, в котором горел кокс, дымили трубы и где его встретили не хлебом, а тоской.

Он знал, что завтра начнётся война. Он даже знал, с кем. И у него не было оружия, кроме этой дурацкой честности, которая и горела в нём ярче, чем доменные печи комбината.

Глава 2. Скандал по расписанию

Они не дали ему уснуть.

Всю ночь в коридоре общежития хлопала дверь, кто-то орал песню про "Славное море — священный Байкал", а под окнами, прямо в луже, заведённо рычал грузовик, разгружая уголь для котельной. Александр лежал на панцирной сетке, глядя в потолок, где расползалось сырое пятно в форме Камчатки, и прокручивал в голове сцену планерки.

Он сказал. Теперь назад дороги нет.

Елена, свернувшись калачиком на узкой кушетке, дышала глубоко и ровно — она умела отключаться от шума, как отключают рубильник. Но когда первый луч августовского солнца пробился сквозь грязное стекло, она открыла глаза и сразу же, без всякой утренней неги, спросила:

— Ты писал эту докладную?

— Писал, — ответил Александр, сидя за столом с остывшим чаем. — Всю ночь. Три экземпляра: начальнику ОТК, директору и в партком.

Лена села на кровати, поджав ноги. Она не плакала, но её лицо стало тем особенным, твёрдым, каким бывает у женщин, которые знают: муж сделал глупость, и теперь эту глупость надо расхлёбывать ей.

— Саш, — сказала она негромко, — ты обещал мне, что хотя бы год поработаешь тихо. Год. Мы даже прописку ещё не получили, а ты уже…

— А что мне было делать? — он повернулся к ней, и в его глазах полыхнул тот самый огонь, который так напугал её ещё на первом курсе, когда он вступился за старосту-инвалида перед комсомольским вожаком. — Ты видела этот лист? Если бы я смолчал, я бы себя уважать перестал. Они же не просто план не выполняют, они деньги воруют! Государственные!

— Государственные… — Лена вздохнула и потянулась к бидончику с молоком. — Саш, государство — это мы. Ты думаешь, там, в Москве, кто-то про этот лист узнает? Я тебя умоляю. Напиши эту бумагу, но не отдавай. Полежит у тебя в столе. Если что — будет как страховка.

Он мотнул головой, и она замолчала. Знала: если уж он решил, то отговорить нельзя. Можно только быть рядом, когда начнётся шум.

В цехе его встретили как прокажённого. Рабочие, которые вчера кивали ему с порога, теперь отворачивались. Один парень в промасленной спецовке, когда Александр проходил мимо, тихо сказал: "Ну ты и козёл, инженер". Но без злобы — скорее, с обречённостью.

Кузьмич стоял у своей тяпки, как всегда. Увидев Александра, он подошёл, придерживая каску рукой.

— Докладную настрочил?

— Настрочил.

— Отдал?

— Нет ещё. Сейчас в отдел кадров, на подпись.

Кузьмич оглянулся по сторонам, убедился, что рядом никого, и вынул из кармана замусоленный кисет. Набил самокрутку, затянулся дымом — резким, вонючим, дешёвым.

— Значит, так, паря. Запомни главное: докладная — это бомба с часовым механизмом. Пока она у тебя в кармане — ты сильный. Как только ты её отдашь, ты слабый. Потому что все будут знать: ты подписан. Ты уже не свободен. Ты — заноза. А занозы из тела вынимают пинцетом. Пинцет у них — это отдел кадров.

— Я не боюсь, — сказал Александр, хотя внутри всё сжималось.

— Дурак, — беззлобно сказал Кузьмич и сплюнул. — Бояться надо. Страх — это топливо. Без страха ты просто самоубийца. Сделай, как я говорю: сначала отнеси начальнику ОТК. Но не отдавай на руки, а покажи. Пусть он прочитает, и скажи: "Я могу отнести директору, но хочу разобраться без шума". Если он умный — он поймёт.

Александр кивнул. Но душа его требовала не компромиссов, а чистоты. Он пошёл не к начальнику ОТК, а сразу в партком — к председателю цеховой парторганизации, пожилому, лысому мужику по фамилии Шаповалов. Тот взглянул на докладную, нахмурился и сказал:

— Власов, ты с ума сошёл? У нас тут перестройка, гласность, мы сами критикуем недостатки. Но ты же не конструктив предлагаешь, ты людей под удар ставишь. Мастер Михалыч — фронтовик, орден Красной Звезды имеет. Ты что, хочешь его за решётку?

— Я хочу, чтобы воровали меньше, — ответил Александр.

— Воруют везде. Ты не у себя в институте, ты в жизни. Иди, подумай. Заберу докладную — значит, я её рассмотрю. Через месяц. А пока — работай.

Александр вышел от Шаповалова, сжимая папку. Он понял: партком не помощник, а ширма. Тогда он направился прямо в приёмную директора.

Но директора на месте не было. Секретарша, молодая женщина с ярко-рыжими волосами, стрельнула в него глазами:

— Виктор Ильич на совещании в обкоме. Вернётся через три дня. Оставьте документы, я передам.

— Нет, — сказал Александр. — Я лично ему вручу.

Он развернулся и ушёл. Докладная, как камень, лежала во внутреннем кармане пиджака. И он чувствовал её тяжесть каждой минутой.

Три дня пролетели в гнетущей тишине. Александр ходил в цех, делал вид, что изучает чертежи, но его сторонились даже уборщицы. Елена каждый вечер встречала его с одним и тем же вопросом: "Отдал?" — и он отвечал: "Нет. Жду директора".

Но директор не возвращался. А вечером третьего дня в их комнату постучали. На пороге стоял Бородин — начальник отдела — и двое мужчин в штатском, с непроницаемыми лицами.

— Власов, — сказал Бородин, не входя. — У тебя есть неоформленный документ, который касается деятельности цеха. Просьба сдать его немедленно.

— Это докладная о хищениях, — сказал Александр, хотя сердце бухало так сильно, что он боялся, что его голос сорвётся. — Она адресована директору.

— Директор поручил мне урегулировать вопрос, — Бородин шагнул в комнату. — Ты, Власов, мальчишка зелёный, не понимаешь технологического процесса. Тот лист, что ты счёл годным, на самом деле имел внутреннюю трещину. Её невооружённым глазом не видно. Поэтому его списали. Всё законно.

— Вы врёте, — сказал Александр, и Лена рядом с ним побледнела. — Я проверил ультразвуковым дефектоскопом. Я умею им пользоваться. Там нет трещин.

Бородин побагровел. Он шагнул ещё ближе, и в воздухе запахло перегаром.

— Слушай сюда, умник. В этом городе завод — единственный работодатель. Ты хочешь здесь жить? Хочешь получить эту конуру и прописку? Тогда вынь из кармана эту писанину, отдай её мне, и мы забудем. Ты будешь делать вид, что работаешь. Я буду делать вид, что тебя ценю. Иначе — увольнение. По статье "за систематическое нарушение трудовой дисциплины". И на биржу тебя никто не поставит. Пойдёшь по этапу в безработицу, а она, сам знаешь, только начинается.

Александр глянул на Лену. Она стояла, прижав руки к груди, и в глазах её стояли слёзы. Она молчала, но он прочитал этот взгляд: "Отдай, Саша. Отдай, ради бога. Мы умрём здесь с голоду".

Он медленно вытащил из кармана папку. Рука не дрогнула. Но внутри — внутри всё горело огнём. Он протянул папку Бородину.

Тот ухмыльнулся, взял, хотел уже развернуться, но в этот момент Александр сказал:

— Товарищ Бородин. Я отдаю вам этот экземпляр. Но у меня остались копии. Одна — у Шаповалова, вторая — в моём надёжном месте. Если со мной или с моей женой что-то случится, они уйдут в "Литературную газету" и в прокуратуру. Это не угроза. Это страховка. Доброй ночи.

Он закрыл дверь перед ошарашенным лицом Бородина. И прислонился спиной к косяку.

Лена стояла за его спиной и молчала. А потом тихо, очень тихо сказала:

— Ты — дурак. Но я тебя люблю. Но если мы останемся без жилья — я уеду к маме в Пермь.

— Не уедёшь, — ответил он, обернувшись. — Я обещаю: мы будем жить в этом городе. И мы будем жить честно.

На следующее утро весь завод гудел. Слух разлетелся с быстротой лесного пожара: новый инженер бросил вызов руководству, отдал докладную, но оставил копии. В столовой рабочие перешёптывались: "Этот Власов — фраер, но с яйцами". Мастера ходили мрачные. Бородин не появлялся — заперся в кабинете.

А в обеденный перерыв, когда Александр сидел в углу столовой с тарелкой пустого супа, к нему подошёл рослый парень в чистой рубашке, с удостоверением заводской газеты на шнурке.

— Александр Власов? — спросил он. — Я корреспондент "Металлурга" — заводской многотиражки. Можно пару вопросов о вашей принципиальной позиции?