Александр Гарцев – Красивые слова (страница 2)

– Извините, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым от волнения. – Вы… играли что-то из Рахманинова. Второй концерт.

Она остановилась, подняла на него глаза. Глаза были огромными, серо-голубыми, как море перед штормом. В них не было испуга. Было удивление и… усталое любопытство, будто она привыкла к тому, что с ней заговаривают странные мужчины.

– Да, – коротко ответила она. – Но не доиграла.

– Почему? – спросил он, не понимая, зачем это делает.

– Потому что он, – она кивнула в сторону зала, где снова зазвучала музыка, – играл не со мной. Он играл на меня. Как на ещё один инструмент. Так нельзя.

Она говорила о музыке так, как другие говорят о живых существах. Это было поразительно.

– Вы из Мариинского театра? – спросил он, вспоминая слова друга.

– Я реставрирую инструменты для них, – поправила она. – Возвращаю им голос. А потом кто-то другой заставляет их кричать. – В её голосе прозвучала горечь. Она снова сделала движение, чтобы уйти.

И тут он совершил нечто абсолютно для него нехарактерное. Он протянул руку, не чтобы остановить её, а открыв ладонь. Пустую.

– Меня зовут Арсений.

Она посмотрела на его ладонь, потом на его лицо. В её взгляде промелькнуло что-то – не узнавание, а оценка. Она искала фальшь.

– Вера, – наконец сказала она. И, после паузы, положила свою холодную, лёгкую руку ему на ладонь. Не для рукопожатия. Просто коснулась. – Мне нужно идти.

– Подождите, – он не убирал руку. В голове пронеслись обрывки: шторм, детские руки, узел. – Я… мне кажется, мы… – Он не мог выговорить это. Звучало бы безумно.

Вера выдернула руку. Её лицо снова стало закрытым.

– Вам показалось. Мы не знакомы. Извините.

Она повернулась и быстро вышла на улицу, растворившись в холодной ноябрьской мгле.

Арсений стоял в коридоре, всё ещё чувствуя на своей ладони призрачное прикосновение её пальцев. Оно жгло, как ожог от льда. Он был абсолютно уверен: она солгала. В её взгляде, в мгновенной готовности убежать, была не просто вежливость. Была паника. Та самая паника, что охватывает, когда кто-то подбирается слишком близко к тщательно спрятанной тайне.

Он не побежал за ней. Адвокат в нём взял верх. Нужны были доказательства. Свидетельские показания. Вещественные улики.

Он медленно вернулся в зал. Музыка лилась, пары кружились в танце. Его друг махал ему рукой. Но Арсений был уже далеко. Он смотрел на рояль, на котором она играла, и ему казалось, что от инструмента всё ещё исходит лёгкая, тревожная вибрация. Как эхо её незаконченной мелодии.

Он подошёл к роялю. На табурете лежала маленькая, чёрная бархатная сумочка. Она забыла её. Или выронила в спешке.

Он взял сумочку. Она была почти невесомой. Внутри, среди обычных женских мелочей, лежал старый карманный метроном. Латунный корпус, стеклянное окошко, маятник. Он взял его в руки. И вдруг почувствовал странную, едва уловимую неровность на поверхности. Перевернул. На донышке, под слоем потёртой кожи, прощупывалась маленькая, твёрдая выпуклость.

Сердце Арсения замерло. Он не стал ничего открывать. Это было бы нарушением всех границ. Но знание, тяжёлое и несомненное, как тот голыш, легло ему на душу.

Она что-то прятала. Так же, как прятал он.

Их встреча не была случайностью. Это было столкновение двух носителей тайны. И теперь, после этого столкновения, обратного пути не было. Тишина, которую они оба так тщательно хранили, была нарушена первыми, неуверенными нотами.

Он положил метроном обратно в сумочку. Теперь ему нужно было найти способ вернуть его хозяйке. И задать вопросы. Правильные вопросы.

А за окном ресторана, в чёрной воде Невы, отражались огни города, такие же холодные и далёкие, как звёзды над Белым морем.

Глава 3: Узнавание

Метроном ждал. Он лежал в ящике стола Арсения, рядом с папками по делам, как улика, не вписывающаяся ни в одно из них. Возвращать его по официальным каналам – через администрацию Мариинки – было легко и правильно. Но Арсений медлил. Это было похоже на то, как он иногда откладывал самый сложный вопрос на суде, чувствуя, что время само расставит акценты.

И время расставило.

Через три дня после встречи в «Леде» он задержался в офисе допоздна. Дело о защите интеллектуальной собственности небольшой студии звукозаписи против крупного лейбла требовало погружения в ноты, патентные формулы и хитросплетения контрактов. Мир вновь стал знакомым: цифры, логика, холодный расчёт. Мир, где не было места ни камням, ни сбивчивым воспоминаниям.

Когда он уже собирался уходить, на его служебный телефон позвонил охранник на ресепшене: «Вас дожидается посетитель. Говорит, по личному вопросу о забытой вещи».

Сердце Арсения сделало один гулкий, тяжёлый удар, отозвавшись в висках. Он знал. Ещё до того, как сказал: «Пропустите».

Она вошла в его кабинет не как клиент. Она вошла как следователь на место преступления – медленно, оценивающим взглядом скользя по стеллажам с юридическими томами, по строгой геометрии мебели, по его лицу. На ней было то же тёмно-синее платье, но сверху наброшено длинное чёрное пальто. Под мышкой она несла папку.

– Вы вернули мою сумочку администратору, – начала она без предисловий, останавливаясь по другую сторону его массивного стола. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась натянутая струна. – Спасибо. Но там не хватало метронома.

– Да, – подтвердил Арсений. Он не предложил ей сесть. Казалось, сама атмосфера в комнате требовала стоять. – Он у меня. Простите, я хотел…

– Вы что, коллекционируете старые метрономы? – перебила она. В её вопросе не было язвительности. Была усталая прямота. Она устала от недомолвок.

– Нет. – Он сделал паузу, глядя на неё. В свете холодных LED-ламп её лицо казалось ещё бледнее, почти прозрачным. Но в глазах горел твёрдый, недетерминированный огонь. – Я почувствовал, что он… не простой. И что вернуть его нужно лично.

– Почему?

Ответ висел в воздухе. «Потому что ты что-то скрываешь. Потому что ты среагировала на меня так, будто видела призрак. Потому что у меня есть камень, а у тебя, я уверен, есть что-то такое же странное». Но он не сказал этого.

– Потому что вы ушли, не дав договорить, – сказал он вместо этого, выбирая слова с адвокатской осторожностью. – Вы сказали «нам показалось». А если не показалось?

Вера молча смотрела на него. Потом медленно, почти нехотя, опустила папку на стол.

– Я не пришла бы, если бы не необходимость, – сказала она. – Мне нужна консультация. По вопросам авторского права. Мой… бывший партнёр присвоил чертежи уникального станка для обработки деки, который мы разрабатывали вместе. Я слышала, вы специалист.

Он кивнул, чувствуя легчайшее разочарование. Значит, дело? Только дело?

– Я помогу. Но сначала ответьте на мой вопрос. Что не так с метрономом?

Она замерла. Битва между потребностью в помощи и инстинктом самосохранения отражалась на её лице. Наконец, она прошептала:

– Он мой. Он всегда со мной. Я чувствую его отсутствие. Как… как потерю части слуха.

Это было сказано так просто и так страшно, что у Арсения перехватило дыхание. Он молча открыл верхний ящик стола, вынул бархатный мешочек, в котором лежал метроном, и протянул ей.

Вера взяла его, и её пальцы сомкнулись вокруг латунного корпуса с такой силой, что суставы побелели. Она закрыла глаза на секунду, будто проверяя его целостность на ощупь. Потом её взгляд упал на стол, на открытую папку с его текущим делом. Там лежали распечатанные спектрограммы – графики звуковых волн, которые он изучал как доказательства плагиата.

И вдруг её лицо изменилось. Напряжение спало, сменившись чистейшим, немым изумлением. Она шагнула ближе к столу, не сводя глаз с цветных графиков.

– Что это? – прошептала она.

– Спектрограмма. Визуализация звука. Это…

– Я знаю, что это, – она перебила его, и в её голосе прозвучало нетерпение. – Я… я видела этот рисунок. Точнее… я слышала его.

Она говорила бессвязно, но с абсолютной уверенностью. Арсений почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Не может быть. Это анализ современной электронной композиции. Её создали месяц назад.

– Не важно, – она отмахнулась, словно от назойливой мухи. Её пальцы потянулись к графику, но не коснулись его. Они повторили в воздухе очертания одного из пиков. – Вот эта частота… у неё есть… шероховатость. Как будто звук идёт не через воздух, а через воду. Или сквозь камень.

Арсений вгляделся. То, что она назвала «шероховатостью», на графике было едва заметным отклонением, «артефактом», на который не обратил бы внимания никто, кроме самого дотошного аудио инженера. Он сам его не заметил.

– Как вы можете это знать? – Его голос звучал приглушённо.

– Я не знаю. Я помню. – Она наконец подняла на него глаза. И в этот раз в её взгляде не было ни паники, ни защиты. Было то самое узнавание, которого он ждал и которого теперь испугался. Но не его. Она узнавала что-то в нём. – Ты… твои руки. Когда ты в ресторане протянул ладонь. У тебя… шрам. Над большим пальцем. Тонкий, белый.

Арсений инстинктивно сжал кулак. Да, шрам был. Он остался от детской занозы, которую он пытался вырезать перочинным ножиком в Умбе. Её не могла видеть никто. Но она знала.

– Ты помнишь шторм? – вырвалось у него, и он не узнал свой собственный голос – сдавленный, полный детской надежды и ужаса. – Камни? Ленту?