Александр Гангнус – Полигон (страница 56)

Но Вадим разозлился. Вылез отвечать и принял бой от имени автора гипотезы мобилизма, геройски погибшего в ледниках Гренландии в 1930 году австрийца Вегенера, от лица всех нынешних мобилистов и при этом решительно предсказал скорый и бесславный конец всех ретроградов от науки, а лично Пиотровского обвинил в приспособленчестве и отсутствии подлинных убеждений, приведя ряд убедительных, но скандальных примеров из числа таких, о каких «неприлично говорить вслух». То есть тоже на академическом, уровне не удержался. При этом сказал пророческие, как потом оказалось, слова: «Это вы, Игорь Евгеньевич, через несколько лет, когда мобилизм станет господствующей системой, предадите шефа, причем за что-то вполне реальное и ощутимое. А я — не предаю. Все знают, и Б. Б. тоже, что в этом пункте у меня всегда были особые взгляды. Я и сейчас думаю, что его точка зрения верна, в общем, на уровне регионов внутри платформ. А отношения между платформами строятся по Вегенеру».

Собрание на том и кончилось, ибо Пиотровский зашипел, как удав, что-то о хулиганстве в науке, а Вадима буквально подмывало прямо-таки «съездить по этой наглой роже», что, конечно, было бы ужасно. В общем, смешно и стыдно вспоминать.

Дальше началась самая настоящая позиционная война. Б. Б. сам как будто ничего не предпринимал против «ренегатства Орешкина», но и Пиотровского особенно не урезонивал. Несколько статей Вадима было задержано под всякими формальными предлогами. Семинары молодых сами собой сошли на нет — ибо от всех самой жизнью требовался ответ, как относиться к новейшим глобальным тектоническим построениям, а никто, кроме Орешкина, к такому решительному ответу готов не был. Вадиму стало неинтересно. Он написал шефу письмо, где отказался от завершения начатой под его руководством кандидатской диссертации, которая либо должна была вылиться в открытый вызов научному руководителю, либо уйти от всего, что в данный момент, по мнению Орешкина, действительно было важно. Отказывался эмэнэс и от должности. Отправив письмо по почте, больше на работу не вышел.

Просуществовав с год переводами, рефератами и популярными статьями о геологии в газеты и журналы, Вадим стал заведующим отделом одного московского полуприключенческого тонкого журнала, где оказался для своих союзников-мобилистов гораздо полезней, а для недругов — намного опасней, чем в прежней своей роли. Журнал, за ним постепенно и газета, где работал Светозар Климов, а позднее и другие массовые издания стали быстро предпочитать захватывающие, модные, наглядные построений мобилистов. Орешкин не преминул лягнуть пару раз своего главного врага Пиотровского, не называя, впрочем, его по имени: расписал как пример безответственности прогнозиста, случай, когда Игорь Евгеньевич успокоил жителей одного пострадавшего от землетрясения городка, авторитетно заявив, что второго толчка быть не должно. Второй толчок — причем сильнее первого — произошел чуть не на другой день после выхода газеты с пророчествами Пиотровского. Пиотровский в ответ хотел письмо из Президиума академии в журнал организовать, чтобы приняли меры к журналисту Орешкину, порочащему советскую науку, но его никто не поддержал, в том числе и Ресницын.

Потом произошли драматические события, связанные с делом о «новых Геростратах». Вадим приготовил для журнала «круглый стол», где сталкивал лбами мобилизм в лице Крошкина и фиксизм в лице Ресницына. Подбодренный новыми данными по Исландии и явно науськанный Пиотровским, Б. Б. перечеркнул в гранках весь свой первоначальный, довольно-таки умеренный текст и вписал новый, непримиримый, где объявлял всех мобилистов новыми Геростратами, готовыми ради своей славы и сегодняшнего торжества разрушить весь храм богини Геи, то есть подлинную геологию, подлинную геофизику. Попытки Вадима связаться с Б. Б. ничего не дали — к телефону подходил Пиотровский и вызывающим тоном сообщал «уважаемому Владиславу Ивановичу», что в случае каких-либо редакционных поправок материал снимается вообще. Вадим понял, что Б. Б. подписал смертный приговор своей теории, и решил выпустить все в свет как есть. Так и вышло: на малоизвестный журнал обратили внимание все. Редакция была завалена негодующими читательскими письмами: эпоха научных разносов и ярлыков кончилась, никто не хотел ее возврата. Геологи массами стали переходить в лагерь мобилистов. Крошкин в один год из уже довольно мощного, но все еще оппозиционера превратился в главу торжествующей школы. Трещина прошла даже по родственным отношениям Вадима: его мать осталась верной последовательницей Б. Б., и после нескольких столкновений было решено дома на геологические темы разговоров не заводить.

И однажды на одном геологическом симпозиуме в Париже к Крошкину неожиданно подошел ближайший сподвижник его главного оппонента профессор Пиотровский. И сам заговорил о Вадиме и его диссертации, предзащита которой должна была вот-вот состояться на семинаре у Крошкина в Институте философии природы. Это была уже новая диссертация, на тему геопрогноза (сам термин был придуман автором), основанная на новейших геологических теориях. И заявил, что, видимо, во многом ошибался, что эта диссертация, в которой он, Пиотровский, видит квинтэссенцию основных идей Алексея Галактионовича, заставила его призадуматься. Он обещал дать положительный отзыв на эту работу. Прошлые распри забыты.

Крошкин, видавший виды боец, но в чем-то человек и восторженный и даже наивный, очень обрадовался: его враг Б. Б. оставался совершенно одиноким. И быстро пустил в ход все свое обаяние и красноречие: за время симпозиума Пиотровский, сначала как бы еще колебавшийся, постепенно превратился в нового мощного союзника — да где! — в самом логове медведя…

С тех пор Пиотровский и для Вадима в каком-то обязательном порядке тоже союзник… При встречах Вадима обнимает и целует троекратно слюнявым ртом. Вадиму противно, но Крошкин и слышать не хочет ни о каких сомнениях и возражениях. Интересы дела, мол, выше личных симпатий и амбиций. Уломал зимой Вадима согласиться на оппонентство Пиотровского на защите, тот домогается этого уже с год.

И вот с таким — «заклятым другом» должен Вадим объясниться по поводу Стожко.

— А в чем дело? — спросил он с тоской. — Ты-то чем ему не угодил?

— Да не трогал я его! — Стожко в замешательстве стал чесать себе мизинцем то место, где когда-то были, судя по всему, белокурые локоны, а теперь глянцевито поблескивала основательная загорелая лысина, сильно увеличившая от природы невысокий лоб. — Штауба из Киргизского института полезных ископаемых я обругал — в лицо, при всех. Кто ж знал, что они кореша с Евгеньичем. А Штауб — дерьмо, старый жулик. Целые абзацы из моего неопубликованного отчета по Талассо-Ферганскому разлому передрал в свою монографию без кавычек и без ссылки. Бандит. Ну, вроде Эдика, только старый.

— Неужели абзацами? — удивился Вадим.

— Я тебе говорю, текстуально.

Вадим задумался. Задача осложнялась еще более. О Штаубе он слышал. Характер не сахар. Но ведь опытный геолог… Старый — старше и Пиотровского, и Саркисова. Что он там мог украсть у Стожко? Описательная геология. Странно…

— А ты не ошибся? Вдруг не текстуально? Извинись за грубость перед Штаубом. Что тебе этот разлом? На нем кто только не работал…

— Извиняться? Перед этим подонком? — Стожко побагровел. — А если я предложу тебе извиниться перед Эдиком, ты как?

Вадим подумал еще.

— Хорошо. Я попробую, если приключится некая оказия. Но нападать на Штауба не буду. И тебе не советую. Тут что-то не так… Давить надо на то, что твоя диссертация это одно, а спор со Штаубом — независимо от того, кто там прав, — другое. А текстуальные совпадения ты мне покажи…

Оказия приключилась. Пиотровский, конечно, не преминул троекратно облобызать Вадима при первой же встрече, совершенно не обращая внимания на то, что ответного поцелуя нет, произнес несколько ставших обязательными хвалебных слов — на этот раз о последней статье Вадима в соавторстве с Крошкиным, напечатанной в «Природе»: «Я всегда говорил, вот у кого настоящая хватка». А потом каждый день в кулуарах непременно кидался, тряс руку, болтая о пустяках, в основном о заграничных своих поездках, и при этом демонстрируя, что попросту не видит Стожко, который все время вертелся поблизости.

А на третий или четвертый раз, только Вадим собрался заикнуться о приятеле, мрачно вышагивающем в отдалении, Игорь Евгеньевич опередил его. Дело происходило в фойе Дворца науки, отведенного под симпозиум. Разноязыкая речь доносилась отовсюду, значки-таблички на пиджаках и теннисках латинскими буквами обозначали фамилии участников и страны, ими представляемые.

— Вы, я вижу, — сказал Пиотровский, бесцеремонно тыкая пальцем в сторону Стожко, — с этим господином теперь неразлучны. Друзья, что ль?

— Друзья, — твердым голосом ответствовал Вадим.

— Ну и зря. — Пиотровский улыбался доброжелательно, но глаза смотрели остро и холодно. — Такие друзья до добра не доведут.

— Что вы имеете против Стожко? — выпалил наконец Вадим давно заготовленную фразу.

— Ваш друг, мягко говоря, хам. — Пиотровский разглядывал вышагивающего у противоположной стены Стожко, как разглядывают ящериц в террариуме, — открыто и без малейшей приязни. — В а ш  друг, — он налег на слово «ваш», — оскорбил  м о е г о  друга, члена-корреспондента Киргизской академии Штауба. Штауб, видите ли, у к р а л — он прямо так и сказал, — украл у него какие-то абзацы из какого-то отчета. Вы вступаетесь — я так понял? — за своего друга? Я — за своего. И я открыто, прямо заявляю: это вашему другу так не пройдет.