Александр Гангнус – Полигон (страница 55)

И надо сказать, эта грозная когорта излучала такую силу, что не многие из провожавших осмелились подбежать, приветствуя открыто, к Жилину и Чеснокову — даже из тех, кто заведомо был в их лагере. Оппозиция это тоже сила, и ее тоже следует опасаться. Только мрачный Эдипов и Кот стали рядом с начальством открыто, образовав что-то вроде враждебного каре…

Наконец Рита, всхлипывая, села рядом с шофером, малыш у нее на руках смотрел испуганно, но не плакал. «Уазик» зафырчал. Волынов приветственно махнул рукой и, разом смешавшись и побагровев, суетливо полез в металлическое нутро вездехода, где среди грудой набросанных вещей для него было оставлено одно узкое и тесное место. Глухая, без стекла, дверь с нарисованным на ней земным шаром и надписью «экспедиционная» с лязгом захлопнулась за ним. Шофер резко взял с места, машина вспыхнула тормозными лампами в конце аллеи, на повороте, и исчезла с глаз.

Глава тринадцатая

На ташкентский симпозиум выезжали днем, в нелетную погоду, во время дождя, а потому на машине — Марина Винонен, Каракозов, Стожко, Гена Воскобойников и Орешкины. Больше никто не поехал — а собирались многие. Кормилов не поехал, по одним слухам, из-за того, что со дня на день ждал катастрофического землетрясения в Саите, а по другим, его не пустила жена, довольно своенравная и деспотичная особа. Дьяконов всем сказал, что не едет из-за того, что много работы, но друзьям, в числе которых были теперь и Орешкины, было ясно почему: в Ганче была старая, еще по Запорожью, подружка Казимирыча Лида, с которой он снова все более сближался в последнее время. Силкин не поехал, потому что не мог оставить в ответственный майский медосбор своих пчел, — пчеловодство должно было избавить Яшу и его растущую семью от столь нелюбимого им безденежья. Кое-кого не пустил Саркисов. Эдик не поехал, скорее всего, потому, что поехали вышеперечисленные лица, — со всеми с ними ему отныне и навсегда было не по пути.

Дождь успел всех немножко намочить. Были возбуждены и веселы всю дорогу, хоть и трясло и швыряло, — ехали в «жестянке»-вездеходе, том самом, на котором неделю назад отбыли Волыновы, без окон и скамеек, сидя на рюкзаках и на чем придется. Гена от тряски почему-то почти перестал заикаться и блеснул остроумием: рассказал смешные происшествия, происходившие со многими из обитателей полигона и вошедшие в некую неписаную летопись. Стремился не отстать от него и Виктор Стожко. Он без устали выкладывал свой запас баек из геологической жизни, было смешно, но Вадим вдруг заметил, что даже он, приятель недавний, половину этих историй слышит во второй раз, и какую-то слабую машинальную досаду вызывал не сам факт повторения, а то, что повторение было очень уж магнитофонным — с теми же ужимками и прибаутками, в тех же точно выражениях, — истории были явно заучены наизусть, может быть, специально, целенаправленно на всякий такой случай — и просто повторялись безо всякой импровизации каждый раз, когда нужно было «заполнить паузу» и развлечь компанию.

Вадим цыкнул на себя внутренне за придирчивость к славному, непосредственному, ну, может быть, чуть провинциальному в своей старательности Стожко. Но вспомнил своего троюродного дядюшку, внезапно появившегося в старой квартире на Шаболовке лет семь назад, который носил с собой целую алфавитную книжку с анекдотами. Сначала его появление с этой книжкой вызывало и оживление, и смех, но вскоре только зевоту, прикрытую вежливыми улыбками. А потом дядя перестал появляться, и воспоминание о нем осталось как о чем-то невообразимо скучном — и это несмотря на то, что дядюшка всегда помнил о своей обязанности развлекать… Что-то вроде такой книжки было и в голове Стожко. Но, к счастью, в этой голове было и еще кое-что. Со временем Вадим и Света научились необидно останавливать нового приятеля, как только тот «всерьез» брался развлекать, и направлять его по более естественному руслу.

После ночевки в Душанбе, на базе обсерватории, вылетели в Ташкент, где разбрелись по гостиницам. Вадиму и Свете номер заказывался из Москвы, и они оказались в несколько более привилегированном положении, чем остальные: жили в центре, в интуристовской гостинице, рядом с иностранными участниками симпозиума и делегатами встречи писателей стран Азии и Африки, — два мероприятия наложились и сильно осложнили положение с жильем. Все остальные советские участники симпозиума расположились на окраине. Тем не менее почти всю неделю они были неразлучны — Стожко, Гена Воскобойников и Орешкины.

Была жара, но сразу после майских дождей — все буйно цвело и благоухало. Прогулки по отстраиваемому после землетрясения 1966 года городу были одновременно и экскурсией по ознакомлению с приемами сейсмостойкого строительства, то есть даже досуг был замешен на профессиональном интересе. Но и без того все мысли и разговоры вертелись вокруг проблемы прогноза, симпозиумных докладов и интриг.

Алексей Галактионович Крошкин появился вначале, ненадолго, на второй день улетел, но Вадим успел познакомить с ним Стожко, сам рассказал шефу суть их совместной работы. Шеф — седой, маленький, худенький — слыл очень воспитанным и деликатным человеком, что не мешало ему иногда быть и упрямым, и несговорчивым. Стожко ничего не заметил, но Вадим явственно видел недовольство в глазах шефа: Крошкин был несомненно предубежден против Виктора. Когда на другой день, на секции, перед докладом Вадима, они с шефом ненадолго остались вдвоем, Крошкин сказал нечто загадочное:

— Ну, хорошо, теперь я вижу, что Стожко не остановить. Но вы… вам действительно нужна эта соавторская работа?

Вадимовы горячие заверения воспринял терпеливо, но как-то без большого восторга. Как бы между прочим вытащил блокнот и карандаш:

— Так я ставлю вашу защиту на середину октября?

И, только получив согласие Вадима и сделав отметку в блокноте, суховато обронил:

— Ну что ж. Работу присылайте прямо на редакцию.

Это означало обещание поддержки. Неохотной — причины этого внутреннего сопротивления шефа были неясны, их можно было проанализировать потом, но задача была выполнена. Стожко в тот день как на крыльях летал, разыскал прелестный прохладный подвальчик, где царил важный, как халиф, грузин, продававший в разлив почти по себестоимости самые настоящие грузинские вина в небывало широком ассортименте. Друзья так напробовались волшебных ароматных напитков, что на вечернее заседание уже в тот день не попали.

Еще в самолете Стожко рассказал Вадиму подробности того дела, в котором он тоже надеялся на его посредничество и поддержку. При первом же упоминании имени того, кто стал камнем преткновения на жизненном пути душанбинского геолога, Вадиму стало не по себе. Оказывается, услужливые люди довели до сведения Стожко, что одно весьма влиятельное лицо публично поклялось, что не допустит защиты стожковской диссертации, которая должна состояться весной будущего года в Ташкенте. Имя этого влиятельного лица было Игорь Евгеньевич Пиотровский, профессор, доктор геолого-минералогических наук, член всевозможных отечественных и международных комитетов и комиссий, член ВАКа и прочая и прочая…

История взаимоотношений Орешкина и профессора Пиотровского — давняя, и началась она за десять лет до описываемых здесь событий, когда молодой выпускник геологического факультета МГУ Вадим Орешкин попал по распределению в лабораторию академика Ресницына, президента одной из международных комиссий по наукам о Земле. Ученым секретарем в комиссии и фактическим замом в лаборатории был сорокалетний тогда доктор геолого-минералогических наук Пиотровский. Те времена были славной страницей для лаборатории академика. Молодые геологи — Вадим, Шалаев, Набатчиков и не очень молодой Берестнев организовали нечто вроде неофициального семинара новых идей. Были задорные доклады и публикации, приходили наслышанные люди со стороны, проявлял благосклонность академик. Терпел, казалось, все это, хотя и без большой приязни, и Пиотровский. Но однажды в неакадемическом журнале вышла статья В. Орешкина, в которой он осмелился всерьез рассматривать в качестве реальной и правдоподобной альтернативы воззрениям своего шефа подзабытую было, сданную в музей истории геологии теорию движения континентов. Возрождение интереса к этой теории было веянием времени, теория — в новом, сильно подправленном виде — хорошо объясняла новейшие факты морской геологии и глубинной сейсморазведки, оказавшиеся для Б. Б. Ресницына полнейшей неожиданностью. За границей геологи и геофизики массами становились в ряды мобилистов, у нас этот процесс шел помедленнее, из маститых Орешкина мог поддержать только член-корреспондент Крошкин, сам перешедший на новые позиции лишь годом ранее. Он и поддержал, пропустив доклад Вадима на своей секции Московского общества испытателей природы и рекомендовав его статью в Бюллетень общества.

Б. Б. в момент выхода бюллетеня был за границей. Пиотровский собрал всех сотрудников лаборатории в кабинете шефа и учинил зверский разнос мобилизма как лжегеологии вообще и в частности статьи Вадима как беспомощной — раз, безответственной — два и предательской по отношению к лаборатории и Б. Б. — три. Добиться всеобщего осуждения Пиотровскому не удалось, но и Вадима практически никто не поддержал, только референт академика тетя Бася — Берта Савельевна — довольно резко отчитала Пиотровского за неакадемическую форму разноса. Друзья шептали: не связывайся, покайся или промолчи, а потом делай по-своему.