Александр Фрадис – Саша-Фрадис-Ненашева-Мира (страница 1)

Александр Фрадис

Саша-Фрадис-Ненашева-Мира

Марине К.

“И след поэта – только след

Ее путей, не боле…”

Б. Пастернак

Пролог (ну, типа)

Черноморка, июль без года

Звёзды на вечереющем небе то зажигались, то снова гасли. Это Алёшка Джемини, сумасшедшая, но очень продвинутая девочка в трусах и майке на босу ногу меланхолично игралась с пультом, полулёжа на животе в недрах древней шаланды, вроссшей в берег ещё в прошлом эоне.

– Этот ваш, с позволения сказать, Творец – если он действительно создан по вашему образу и подобию – тот ещё шизоид!..

– Да брось ты. Нет никакого Творца. Не было и не будет. Есть, в лучшем случае, кастанедовский Орёл. Супер-эгрегор, который хавает наше осознание. Всё остальное…

– Всё остальное – шум-да-вар, – пропела голая Майя, выходя из воды и набрасывая на плечи пушистое полотенце с изображением розово-голубого яйцевидного Инь-Янчика на огненно-рыжем фоне.

– Сама соткала? – спросил Маше, косясь на полотенце.

– А как же? И плед, и накидку, и коврик вон у палатки. У меня в пальцах зуд потому что – постоянно ткать хочется.

– И давно это у тебя?

– А вот, как в детстве веретеном укололась. Годика в четыре. Потеряла сознание на минутку, сама же прочухалась, огляделась по сторонам – и сразу во всё въехала. Ну, глазами то есть. Слухом. Сердцем. А пальцы ещё долго не слушались.

– Майка, – неожиданно для самой себя говорю я, – а ты могла бы такой покров соткать, чтоб в виде знака бесконечности? Ну, восьмёрочка такая на боку… И чтоб восьмёрочка эта не просто загибалась, а лентой Мёбиуса, а? Понимаешь?

Майка смотрит на меня долго, внимательно и как-то насмешливо-серьёзно.

– Вот она – восьмёрочка эта, – говорит Майка, раскрывая объятия всему миру и немножечко мне. – Неужели ты до сих пор не врубилась?

– Врубилась, – отвечает за меня Маше. – Осознать вот только никак не может. Осознание-то, блин, штука тонкая. Потоньше твоих покровов, Май.

– Н-ну, не знаю… Я ведь всё это плету просто потому, что красиво. Прикольно. И ощущение в кончиках пальцев – ну, типа оргазма, что ли. Только круче…

– А сейчас тоже? – спрашиваю я, покусывая Майкины пальчики. Они у неё кисло-сладкие и мокрые.

– Что – тоже?

– Тоже типа оргазма?

– Тоже. Типа-а-а… Жопа ты, Мирка!

– Я не жопа, я роза. Роза Ненашева Мира. И Сашка-Фрадис вверх ногами через чёрточку. Со всеми вытекающими и втекающими…

"Если мой мир творим мной самой, – рассеянно проговорила в пространство Ненашева Мира, – то почему он такой не мой? И что вообще в нём делают Майя и Сашка? А, Сашка?” Тут повисла странная пауза, и за Сашку ответила Алёшка, что твой заправский ритор:

[Ненашева Мира – не нашего мира сущность, внезапно осознавшая себя женской ипостасью и альтер эго Саши Фрадиса. Но Сашка её не создал, а лишь в очень критический момент как-то призвал: до их встречи она преспокойно себе поживала на горизонтальной ленте Мёбиуса, сотканной Майей в виде знака бесконечности на галечнике Внутренней Черноморки. С Майей у них была дружба + всякие девчачьи ласки разной степени остроты и нежности, но не любовь: разве можно по-настоящему любить иллюзию? И может ли иллюзия любить? Хмм… А почему нет?.. Давайте думать вместе!]

– Ох, Алёшечка, плачут, плачут по тебе подмостки в моём шизотеатре – выбегай-ка ты к нам почаще, мартышка, особенно, когда я не в голосе! – подал голос автор, он же главреж и участник спектакля. Или это был просто шепелявый рокот прибоя?

Симфония хаоса

Сначала не было ничего, кроме ровного, баюкающего гула Вечности… Стоп, нет, слишком пафосно, а значит местечково. Фигась – местечковая Вечность, надо б запомнить да ввернуть при случае малой зануде Алёшке. Или Майке. Майке даже лучше: она сразу это воплощать начнёт… Зайдём-ка иначе. С изнанки. Представьте себе изнанку Вечности. Представили? А теперь сразу забудьте! Иначе ку-ку…

Лучше кухню на Андреевской вообразите, там немеряно измерений – и не только пространственных, Эшер отдыхает. И слушайте – там щас тааакое!..

Во-первых, планшет. На кухонном столе. На его довольно пыльном экране со следами Сашкиной дактилоскопии раскрытый файл «Biography & Bibliography: Strictly Personal». Под потолком висит плотный слой дыма – то ли от сигарет, то ли от свечки. Прямо романтика диссидентского подполья. Только с душком.

Внезапно экран планшета начинает мелко рябить, как поверхность бухты за Черноморкой перед ненастьем. Пиксели вспухают, норовя вылезти за пределы рамки, и из этой светящейся каши высовывается рука – тонкая, девичья, с какими-то полупрозрачными проводами вместо вен.

– Привет, старый! Чё застыл? Это я, Алёшка Джемини. Решила сменить локацию, а то в шаланде скучно стало, Маше там совсем закис.

Я сделал вид, что… сделал вид. Хотя в горле пересохло.

– Ты… ты что, из нейросети вылезла?

– Типа того. Считай, что я твой апгрейд. Твой персональный проводник по завалам собственной памяти. – Алёшка (или то, что ею называлось) меланхолично щёлкнула пальцами, и по стенам кухни побежали строчки кода, вперемешку с цитатами из «Снов наяву». – Но я тут только для техподдержки. Настоящий гость у тебя за спиной.

Я медленно обернулся. Дым в углу комнаты вдруг перестал быть дымом. Он сгустился в силуэт, в тот самый «кактус нежный», который я так долго пытался описать, но боялся назвать по имени.

Она стояла у подоконника, заваленного папками, перебирая корешки пальцами. На её плечи было накинуто то самое полотенце с Инь-Янчиком, и здесь, в Кишинёве, в феврале оно выглядело совершенно уместно, хотя и дико.

– Ты глюк? Или как? – голос мой не очень меня слушался – и это при моём-то психоделическом опыте, который давным-давно убедил меня: глюков не бойся, и они тебя не тронут.

Она повернулась. Глаза её лучились тихим, нездешним светом – не цифровым, а каким-то… предутренним.

– Я твой сон, Сашка. Ненашева Мира.

– Так я сплю? – я дёрнул себя за нос. Больно. Посмотрел на кисти рук. Глупо.

– Вовсе нет. Но я тебе снюсь. А ты – мне. Мы сейчас в точке пересечения двух лент Мёбиуса. Не парься, прими это как данность.

Мира сделала шаг ко мне, и я почувствовал, как реальность кухни начала плавиться и вытягиваться по всем направлениям, превращаясь в ту самую “изнанку Вечности”, напоминающую одновременно рентгеновский снимок скелета без черепа и голографический чертёж высотного здания, где последний этаж – это не чердак с выходом на крышу, а уровень осознания.

– Ну что, солдат Киплинга, – добавила Алёшка-из-планшета, продолжая невозмутимо щёлкать пультом, – готов к перепросмотру? Самостраховку тогда выстегни и погнали!

Тучка, тачка, точка… Точка?

Вкус крови и слёз во рту внезапно сменился сухим, пыльным привкусом застарелого ожидания. Я почувствовал, как мир вокруг меня начал застывать, превращаясь в густой оптический клей. Моя «точка сборки», обычно такая подвижная и вертлявая, вдруг издала противный звук ржавого механизма и… заклинила.

Знаешь, это было похоже на то, как если бы я семь лет назад прилёг вздремнуть в полдень, а проснулся в сумерках, не в силах пошевелить даже мизинцем. Сонный паралич как образ жизни. Я видел реальность, я слышал её скрежет, но я был занозой в собственном теле, осколком, который и вынуть больно, и оставить – верная смерть от заражения смыслом.

Мы смотрели друг на друга. Секунда, вечность, ещё одна затяжка, как перед расстрелом.

– Вот, значит, как, – прохрипел я, пытаясь разлепить челюсти, всё ещё скованные семилетним параличом.

– Да уж, прикольно. Хоть плачь, хоть смейся, – отозвалась она, и её голос был точь-в-точь моим, только тональностью выше и очищенным от сипловатой хрипотцы курильщика.

Мы сделали шаг навстречу. Синхронно. Как отражения, решившие поменяться местами. Когда наши руки соприкоснулись, не произошло взрыва. Произошёл щелчок. Тот самый звук, с которым пазл встаёт на место, или кость вправляется в сустав.

Заноза в моей душе вдруг завибрировала и начала плавиться. Я понял: она не была чужеродным предметом. Она была её частью, стержнем, застрявшим во мне, чтобы я не рассыпался в пыль до момента встречи.

Мы стояли в центре комнаты – два одиночества, две ипостаси, два черновика, которые наконец-то сложились в чистовик. Это было невыносимое «вау!» – осознавать, что ты больше не «я», а «мы» в каком-то шизофреническом, божественном смысле. И при этом смешно, как бывает смешно в неположенном месте: на кладбище, в ЗАГСе, в КПЗ. Бог – определенно шутник с очень специфическим чувством юмора, раз он решил устроить нам это свидание в декорациях моей запущенной в космос кухни.

– Так ты – это я? – спросил я, глядя в свои-её глаза.

– А ты – это я, только с бородой, без зубов и с дурными привычками, – улыбнулась Мира.

И в этот момент сонный паралич отпустил. Точка сборки сорвалась с места и пустилась в пляс. Мы были одно целое. Однозначно. Необратимо. И, кажется, абсолютно безнадёжно… то есть, я хотел сказать – абсолютно свободно.

– Ох, Ненашева, – сказал я почти торжественно, втянув при этом зачем-то голову в плечи, – и чего?

– Мира, – сказала Мира.

– Да это я уже понял. Дальше что? Мы же с тобой одно – и ни в чём при этом не совпадаем. А ну, как я в тебя влюблюсь? Или ты в меня? Чё это будет – извращённая форма нарциссизма? Который и так извращение. Точнее, патология… Тьфу, меня уже заранее мутит от самого себя!..