Александр Фомичев – На былинном берегу. Гора черепов (страница 8)

Первый же залп нанёс страшный урон атакующим, выкосив примерно половину хищных клювов ещё на подлёте. На счастье уцелевших пернатых воителей, многие лучники в спешке, несогласованно выбрали своими мишенями одних и тех же птиц. Не случись сего, весьма досадного для обороняющихся недоразумения, варяги уничтожили бы крылатую ораву в первые же секунды боя. Но даже с учётом разладицы в выборе целей, соколы, орлы, ястребы, коршуны и филины, пронзённые стрелами, неловко кружась, принялись исправно падать с неба, чем-то (весьма отдалённо, конечно) напоминая осыпающуюся по осени листву. Порой в шлёпнувшейся бездвижной окровавленной тушке торчало далеко не по одному древку. Кого-то сразили наповал, а кому-то пробили лишь крыло, и теперь несчастная птица инстинктивно пыталась неуклюже отковылять в лес, хотя прекрасно понимала, что это только продлит её тяжкие страдания, кои всё равно, рано или поздно, закончатся смертью, ведь с перебитым крылом любой пернатый обитатель в дикой природе обречён на гибель.

Основная же часть выживших крылатых хищников, которым повезло избежать стрел, тут же развернулась в воздухе и стремглав помчала прочь, куда глаза глядят; грозные пташки явно навоевались. Лишь три десятка особо упрямых пернатых бойцов долетели до цели; пара могучих орлов сумела сцапать за плечи двух северян, поднять их в воздух да затем сбросить на землю; остальные же, добравшиеся до норегов отчаянно храбрые птицы вцепились врагам в головы острыми когтями и принялись долбить по ним крючковатыми клювами, вполне успешно пробив несколько лохматых макушек да в лоскуты разодрав четырём викингам лица. Впрочем, сей незначительный успех оказался добыт очень дорогой ценой; вверх ударили мечи с копьями, а следом и ещё один залп стрел, окончательно выкосивший тридцатку домчавшихся до людей пернатых берсерков.

Между тем до обороняющихся норманнов наконец-то добежали основные силы нападавших; яростная волна хищного зверья с гулким рёвом мощно вонзилась в стену щитов, выстроенную, прямо скажем, на совесть. Ведь от крепости и монолитности оборонных порядков северян зависел исход данной, сколь необычной, столь же и жестокой сечи. Потому нет ничего удивительного в том, что налетевшая неистовым ураганом звериная ватага с первой же попытки пробить стену щитов толком так и не смогла; впрочем, последовавшие затем вторая, третья и четвёртая атакующие волны также закончились неудачей; медведи, волки и львы в исступлении бросались на возникшую преграду, но та была словно из гранита. Варяги встали намертво, ведь они защищали сейчас самое ценное, что у них имелось; речь идёт, конечно, о собственных жизнях.

В то же время над полем брани раздались и первые болезненные звериные визги: по нападавшим животным, через специально оставленные для этого отверстия между сомкнутыми щитами, ударили копья и мечи обороняющихся, легко находя себе цель.

На поле боя стоял просто-таки невероятный гвалт, ранее никогда не слышимый никем из участников битвы: людские крики да гневная ругань смешались с разномастным яростным рёвом и жалобным повизгиванием диких зверей.

– Натянуть тетиву! – тем часом снова скомандовал Сигурд. – По лесным тварям – бей!

И вот, по хищникам прилетел убийственный град стрел; находясь на столах, с верхотуры, лучники, будто на тренировке, практически в упор принялись методично расстреливать нападавших животных. С расстояния в десять-пятнадцать шагов промахнуться было невозможно, попал бы даже ребёнок. И смертельно разящие стрелы, словно не знающие пощады молнии Тора, летели точно в цель, нанося чудовищный урон атакующим.

Звери, до конца ещё не осознавая, насколько опрометчиво и губительно идти в лобовую атаку на вставших в глухую оборону северян, раз за разом всё бросались и бросались на выстроившуюся пред ними неприступную стену щитов. Но все их усилия оказались напрасны: монолитную оборону викингов было не пробить. Лишь парочке медведей повезло, им удалось на миг проломить в двух местах оборонительные редуты норегов. Но по косолапым тут же со всех сторон ударили мечи, топоры и копья, буквально за секунду-другую превратив топтыгиных в окровавленные куски мяса, после чего стена щитов снова сомкнулась, так и не позволив более никому из нападающих хищников развить сиюминутный успех и проскочить следом в образовавшиеся бреши.

Тем временем залп следовал за залпом; смертоносные стрелы, спущенные с тетивы умелыми руками, разили без устали. Как и копья. На одно из них буквально налетел Хрум. Вожак волков кинулся на стену щитов, но навстречу ему ударило роковое булатное жало, которое держал ярл Бодвар. Длинный стальной наконечник копья пробил матёрому волчаре грудь и вышел у него со стороны хребта. Яростное же, предсмертное рычание захлёбывающегося кровью Хрума, чудом ещё не отошедшего душой в царствие вечной охоты, прервал вострый меч, лезвие коего вонзилось прямо в зубастую пасть предводителю лесных разбойников, тем самым прервав его жизненный путь.

Таким же образом, по столь незамысловатой, но очень действенной тактике сражения гибли и львы с медведями; их умело нанизывали на пики и добивали топорами да клинками. Тех же из зверей, кто, раненый, пятился назад, настигали стрелы. Одна из них вонзилась окровавленному Бархазу в левый глаз; пещерный топтыга жалобно взревел и инстинктивно развернулся спиной к обороняющимся, одновременно пытаясь неуклюже вытащить хвостовик из глазницы. В горб медведя тут же прилетело ещё с десяток стрел, а также парочка сулиц, сделав потапыча чем-то похожим на дикобраза. Пошатываясь от смертельных ран, Бархаз, явно находясь в прострации, неуверенно побрёл прочь, в сторону лесной чащи. Его же косолапые собратья, схоже утыканные стрелами да копьями, справно продолжали на поле боя оседать один за другим.

Львы выступили ненамного лучше волков и медведей; им таки удалось задрать нескольких людей, но потери саблезубых кошек были не менее болезненными: их также, словно несмышлёных котят, насаживали на копья да расстреливали из луков, и они ничего не могли с этим поделать. Ряды нападавших стремительно редели, а их натиск быстро ослабевал.

Между тем волки, заметившие гибель своего вожака, осознали: они остались без лидера, что только добавило сумятицы в их ряды. Немногие из ещё стоявших на своих лапах медведей испытывали схожие чувства; слепая ярость смешалась в головах атакующих с полной безнадёгой.

Но вот над Усваром, только что в бессильном гневе словившим и загрызшим, как себе и обещал перед боем, собаку викингов, раздался хлопот крыльев, и знакомое уханье Майлы гулко прокатилось над единственным оставшимся у льва левым ухом; правое ему чуть ранее отсекли пришедшимся вскользь ударом топора.

– Реви отход, упрямец, пока вторую ракушку не отрубили! Покудова ещё не совсем поздно! Иначе всех тут загубишь!..

После этих слов серая сова резко взмыла ввысь и, с трудом увернувшись от прилетевших по её душу двух стрел, торопливо умчалась прочь, на ближайшее дерево. То есть туда, где её не смогут достать лучники.

Усвар же в запа́рке принялся осматриваться, и яростная пелена быстро спала с его глаз; он ясно увидел то, что ещё раньше разглядела Майла с высоты птичьего полёта: они проиграли эту битву. Незваные гости спокойно, даже деловито добивали бросающихся на них оставшихся в живых хищников, в действиях которых сквозила явная обречённость; в успешный для Лесного Братства исход боя никто из них уже не верил.

То тут, то там лежали окровавленные туши львов, медведей, волков и птиц; ближе же к стене щитов поле битвы представляло собой багряное болото; изрубленные на куски звериные туловища, наваленные друг на дружку, опознать уже не казалось возможным. По крайней мере, издалека. Лишь вблизи, по останкам, имелась вероятность различить того или иного павшего зверюгу.

Внезапно над полем боя, по центру обороняющихся, воспарила, а по-другому и не скажешь, человеческая фигура в тёмном балахоне. Неведомо как повисший в воздухе Хемминг (а это был не кто иной, как мглистый колдун собственной персоной) развёл руки в стороны и принялся что-то тихо бормотать себе под нос. В тот же миг большая серая туча над поляной шустро потемнела, а затем из неё, сопровождаемые грозовыми раскатами, взялись бить по нападавшим зверям искристые молнии, без разбору превращая волков, медведей и львов в обугленные головешки, что окончательно сломило решимость хищников продолжать безрассудную атаку.

В сердце Усвара же и вовсе всё замерло; ледяной ужас сковал его нутро. Саблезуб только сейчас понял, что же он натворил. И вот над поляной раздался тоскливый рык; сигнал об отступлении, пусть и запоздало, но всё-таки прозвучал. Оставшиеся в живых звери тут же развернулись и в панике сиганули кто куда, пытаясь при этом петлять да изворачиваться, дабы увернуться от летящих следом копий, стрел и грозовых молний.

Надо отдать должное Усвару: он ушёл с поля боя последним. Не преминув вместе с тем словить в правую заднюю лапу вострый гостинец; лучники у норегов были меткие. Но не стрела в лапе снедала спешно улепётывающего саблезубого кошака, а то, что кроме парочки сильно израненных львиц, кое-как упёхавших восвояси, никого более из своих клыкастых собратьев он не видел. В живых. Зато их мёртвые окровавленные тушки разглядел превосходно. Сквозь боль и обиду к Усвару пришла в голову потрясшая его мысль, что, похоже, гегемония львов в этих краях закончилась. Столь печальные думы, ещё утром просто невозможные по определению, нынче стали пугающей реальностью.