Александр Фаминцын – Божества древних славян (страница 52)
Кроме быка и фаллоса, в процессиях, совершавшихся в честь Диониса (и Либера), наиболее важную роль играл еще козел, обычное жертвенное животное в честь бога весеннего плодородия и вина. Известно, что Дионис в разных греческих культах воображался и изображался в виде молодого козла, эмблемы похоти и плодородия[650]. Козел и баран издревле в этом смысле играли важную роль и в культах Гермеса и Афродиты у греков, Фавна и Юноны Люцины — у римлян. В Риме, в середине февраля, следовательно, перед наступлением нового года, отправлялось торжество Lupercalia, в честь волчьего пастыря Фавна, названного Lupercus (от lupus — волк). Празднество начиналось жертвоприношением козла и жертвенной трапезой, после которой Luperci, служители Фавна, называвшиеся также Creppi, т. е. козлы, опоясывали обнаженное тело свое шкурами убитых жертвенных козлов, брали в руки ремни, вырезанные из прочих таковых же шкур, и в таком виде бегали по улицам Рима. Римские женщины толпились на пути бежавших «козлов», которые ударяли их ремнями своими по ладоням. Это должно было способствовать плодородию ударяемых. Известна древняя легенда о том, что бесплодные сабинянки, впоследствии сделавшиеся родоначальницами римского населения, обратившись с мольбою к Юноне Люцине, в посвященной ей роще, услышали голос оракула из вершины деревьев: козел должен был коснуться спины бесплодных жен. Тогда прорицатель заколол козла, нарезал ремни из его шкуры и ударял ими по спинам женщин, которые затем, с помощью Юноны, и забеременели[651]. Легенда эта вполне разъясняет оплодотворяющее значение ударов, которыми римские «козлы», во время обрядного бега своего, наделяли встречавшихся им на пути женщин. Сходное значение имел козел (и коза) и в святочных обрядах славян. Козел (или коза) принадлежит к главнейшим фигурам нашего народного святочного маскарада, в чем нельзя не видеть остатка его обрядного значения. И действительно, во многих местах до нашего времени соблюдается обычай, на святках (в день Рождества, преимущественно же накануне или в день нового года) водить по селению и даже вводить в хаты козла или козу (подобно тому, как водят быка — тура). В Галицкой Руси на первый день Рождества гадают по первому пришедшему в дом гостю о будущем счастье или несчастье всего дома, а потому стараются, еще до прихода гостей, ввести в избу какую-нибудь скотину, которая, по народному поверию, приносит с собой счастье[652]. В Сербии, в Банате, в первый день Рождества входит в хозяйский дом пастух с овцой. Его, как приятного гостя, хозяйка дома посыпает хлебными зернами и наделяет подарками[653]. Обхождение домов и селений с домашними животными местами заменилось шествием одного пастуха, поющего обрядные песни, высказывающего при этом добрые пожелания и за то щедро награждаемого хозяевами домов, как, напр., у чехов и словаков; местами оно заменилось маскарадными шествиями с козлом или козой, в честь которых поются обрядные песни, как, напр., в Белой и Малой Руси: в западной Болгарии также существует обычай водить наряженного козой[654]. В Чехии (Böhmerwald) 12 декабря, в день св. Лючии (ср.
В грамоте царя Алексея Михайловича 1649 г., направленной против святочных игрищ, называемых в грамоте «сборищами бесовскими», читаем: «В навечерие Рождества Христова (в Москве) кликали многие люди Каледу и Усень»[660]. В другом памятнике от того же года («Память верхотурского воеводы Всеволожского») упоминается не Усень, а Таусень[661]. В Муромском уезде, в святочных песнях также припевали: «Коляда Таусень»[662]. Припев этот соответствует общеупотребительному припеву «Коляда Овсень» и, вероятно, произошел из слития старинного названия «Усень» с союзом
В другой песне:
В Рязанской губернии хозяин дома, услышав под окном, накануне нового года, голоса колядовщиков, поющих «авсеневые» песни, открывает окно и приглашает их в дом следующими словами: «Милости просим, милости просим, мы ради Овсеню, гостю жданому»[665].
Во Владимирской губ. накануне нового года поют:
В Рязанской и соседних с нею губерниях девушки и парни, колядуя накануне нового года, поют в честь Авсеня песни, из которых заключительная обращается прямо к виновнику торжества и начинает так:
Или:
В приведенных «авсеневых» песнях уже прямо идет речь о козле, о барашке и козьей бородке, о весенней шерстке, т. е. о козле и козе — представителях весеннего плодородия. Мысль эта окончательно подтверждается следующими отрывками из белорусской и малорусской песен, коими сопровождается шествие со святочной козой, т. е. наряженным козою парнем:
Песни эти очень сходны с приведенным выше белорусским гимном в честь Ярила: «А гдзеж ион (Ярило) нагою — там жито капою, — А гдзеж ион ни зырне, — там колас зацьвице»; напоминают они и известную новогоднюю песню: «Шов Илья на Василия — в его пужечка (плеть) житяночка, — куда ею махнеть, там жито ростеть»[671]. Святочный Тур и святочный козел (или коза), т. е. Авсень, имеют сходное, почти тождественное значение. Это подтверждается, независимо от однородности смысла обоих святочных обрядов, самих по себе, еще и теми приемами, с которыми вожаки этих зверей или изображающих их ряженых парней, вводят их к хозяину дома, высказывая ему добрые пожелания по случаю наступающего нового года: и тура, и козу заставляют кланяться хозяину дома и приветствовать его: «Ой Type, Type! небоже, — обращаются к бычку, — ой обернися тай поклонися!…» К козе же поют так: «Гогого козынька, — гогого сера, — гогого бела, — ой разходися, — развеселися, — ой поклонися!..» Раскланявшись и расшаркавшись перед «господарем», коза (козел) желает ему:
Щоб сему господину и коровки були,
И неврочливии, и молочливии,
И овес самосий, и ячмень колосий и т. д.[672]
В основе Авсеня, как и Тура, представителя весеннего плодородия, лежит солнечная природа. По отношению к Авсеню или Усеню это подтверждается его именем, которое представляет близкое, очевидное родство с древнеиталийским, собственно сабинским, названием солнца — Ausel (этрусс. Usil)[673], с изменением только окнчания