Александр Евдокимов – От татей к ворам. История организованной преступности в России (страница 13)
Во-первых, это фиксация преступления, которая давала старт следствию, чаще всего в форме привода (документа о задержании преступника с поличным и предъявлении его властям), извета (заявления-челобитной, подкрепленного доказательствами), досмотра найденного тела для определения насильственного характера смерти. Во-вторых, после этого губной староста и его подчиненные были обязаны либо допросить подозреваемого и решить вопрос о заключении его в тюрьму, либо, в случае установления насильственного характера смерти, провести опрос местного населения.
Следующий этап начинался с отправки в Разбойный приказ отписки. В ней, как правило, в виде концентрированного отчета предоставлялись данные о начатых делах. В приказе принималось решение о дальнейших действиях губных старост. Оно чаще всего выражалось в требовании предоставить в Москву подлинные документы, составлявшие дело. Обычно, если в приказе находили основания достаточными, губному старосте направлялась грамота, разрешающая пытку подозреваемого или проведение обыска (опроса местного населения). Далее материалы, приложенные к отписке, снова поступали в Разбойный приказ, где выносился приговор и, если ответчик признавался виновным, решался вопрос о возмещении им ущерба, нанесенного истцу. Финальным аккордом дела становилось получение в приказе решения о приведении приговора.
Представленная схема хотя и верна в основных своих моментах, но, будучи умозрительной, не может полностью соответствовать реальности, поскольку существовали и некоторые исключения. Одним из таких исключений было примирение истцов и ответчиков в уголовных делах.
Государство долгое время не позволяло мириться истцам и ответчикам, признавая социально-опасный характер тяжких уголовных преступлений. В Уставной книге 1555–1556 гг. примирение с преступниками было запрещено «для земских дел, чтоб лихих (людей —
В чем же была причина популярности мировых в разбойных татебных и убийственных делах? На первый взгляд истцы не были заинтересованы в том, чтобы преступники, от которых они пострадали, избежали наказания, однако это не так. Во-первых, не все правонарушения, подпадавшие под компетенцию Разбойного приказа, были в действительности опасны для общества или совершались с особой жестокостью — часто приказ имел дело с мелкими кражами, грабежами и убийствами, происходившими в ходе спонтанных конфликтов. Во-вторых, истец был особенно заинтересован в компенсации понесенных им убытков и в случае примирения имел больше шансов вернуть все или почти все имущество. Несмотря на то что в результате розыска власти принуждали ответчика возместить урон, на практике это не всегда получалось сделать сполна. Например, если показания преступников о количестве украденного или награбленного, полученные под пыткой, отличались в меньшую сторону от того, что заявил истец, судьи рассчитывали компенсацию со слов преступника.
События могли развиваться и по-иному сценарию. Что, если в руках палача вор признается в совершении целой серии краж? Тогда имущество преступника будет «развычено», т. е. разложено на доли (выти), которые пойдут на удовлетворение истцов. Часто бывало и так, что после продажи движимого и недвижимого имущества преступника, полученных денег не хватало для полноценной компенсации каждому из пострадавших, которым возмещалась лишь малая толика отнятого у них. Наконец, в-третьих, судопроизводство было делом хлопотным, требовавшим времени и денег при неясности конечного результата. Значительно экономнее было пойти на мировую, избегая как судей, желавших подношений, так и столь привычной для той эпохи приказной волокиты.
Полюбовное разрешение тяжбы между истцом и ответчиком в целом было невыгодно для Разбойного приказа, руководство которого резонно опасалось, что воры, разбойники и убийцы раз за разом будут уходить от ответственности, а уровень преступности — расти. Однако был еще и финансовый аспект: приказ не получал законные пошлины, поскольку истцы, уговорившись с преступниками, не ходя в суд, «емлют свои иски без государева указу таем». Более того, движимые алчностью истцы могли после заключения мировой бить челом в приказ на тех же преступников, требуя компенсации причиненного ущерба.
Насколько примирение истцов с преступниками было обычным делом, видно из письма тульского помещика Афонасия Никифорова, увещевавшего брата не мириться с Евлампием Мишенским по делу, находившемуся в Сыскном приказе, лишь потому, что ответчик сначала уговорился уладить дело полюбовно, но потом «посмеялся да уехал».
О том, как вообще происходило примирение, можно судить из следующего дела. В 1654/55 г. братья Каверя и Осип Бердяевы, а также сын одного из них Семен и племянник Григорий Степанов вместе со своими людьми приехали в село Григорово, где проживали Осип и Артемий Лихаревы. Бердяевы били братьев Лихаревых, оскорбляли их мать и жену Осипа, досталось и местным жителям, в столкновении с которыми убили крестьянина Ивана Аникеева. Когда же Лихаревым удалось укрыться от нападавших в хоромах, те принялись сечь двери и окна саблями, а затем подожгли солому, чтобы выкурить их из дома. Судя по всему, Бердяевым не удалось заставить оборонявшихся покинуть стены жилища, после чего грабители схватили одного из людей Лихаревых, обокрали их и уехали. Пострадавшие били челом на Бердяевых в Разбойном приказе, оценив свой иск в 120 рублей, но Каверя, Осип и Семен, «узнав свою вину, не дожидаючи государева указу и тому делу вершенью», пошли на мировую с истцами. Бердяевы дали на себя запись, в которой обещали явиться с повинной в четверг первой («светлой») недели Пасхи 1656 г. в село к Лихаревым и при посредниках С. Я. Полуехтове и Я. И. Монастыреве, вероятно, обсудить условия заключения мирового соглашения.
Распространенность мировых нуждалась в легализации. Новоуказные статьи в целом повторили запрет на мировые из Соборного уложения, но дополнили его небольшой оговоркой, разрешив примирение только в своем иске. Фактически же это было равносильно легализации мировых по тяжким уголовным преступлениям вообще. Уличенный в преступлениях против нескольких лиц человек продолжал находиться под следствием даже после того, как примирился с некоторыми из истцов.
Искусно вписанная в прежнюю законодательную новеллу оговорка снимала многочисленные противоречия между интересами государства и частных лиц. Дозволяя примирение, Разбойный приказ не ограничивал свои полномочия по борьбе с преступностью и при этом уступал населению, давно прибегавшему к подобной юридически запрещенной практике. Кроме того, уголовное дело, по которому подавалась мировая челобитная, считалось закрытым («вершеным»), что улучшало показатели эффективности деятельности приказа, избавленного в данном случае от необходимости руководить непростыми процедурами. Казна также выигрывала от такого решения: по договоренности один из участников мирового соглашения (обычно преступник) выплачивал все необходимые пошлины с передаваемой истцу компенсации и покрывал иные судебные издержки. Если в челобитной не указывалось, с кого следует взимать пошлины, то они разделялись пополам между истцом и ответчиком.
Наконец, легализация позволила, как следует из обнаруженного нами законодательного акта, установить размер пошлин, взимаемых за мировую челобитную. 18 апреля 1687 г. судья Разбойного приказа В. Ф. Извольский по царскому указу приказал брать по гривне (10 коп.) с тех, кто принесет мировую челобитную, и записывать эти деньги статьей в приход.
6. Преступность в Москве XVI–XVII вв.
Уже в XV в., когда Москва стала столицей единого Русского государства, численность ее населения составляла десятки тысяч человек. В XVI в. число жителей города выросло до 100 тысяч, в XVII в. приблизилось к 200 тысячам человек. Столица была не только самым большим городом Московского царства, но и одним из самых крупных городов Европы той эпохи.
Ночные улицы густонаселенной Москвы были небезопасны. Грабежи и кражи были обычным делом и заставляли обывателей обзаводиться не только крепкими замками, но и быть осторожнее после захода солнца. А если случалось кому возвращаться домой затемно из гостей, то заботливые хозяева старались снабдить его вооруженными слугами. Для того чтобы хотя бы частично обезопасить столичные улицы, великий князь Иван III в 1503/04 г. устроил в городе особые решетки.
Побывавший в России в 1517 и 1526 г. австрийский посол Сигизмунд Герберштейн писал, что в ряде мест улицы при наступлении темноты перекрываются бревнами, решетками или воротами, которые стерегут приставленные к ним сторожа. Всякого, кто появлялся на улицах в неурочное время, могли бросить в тюрьму, исключение делалось лишь для знатных людей, которых сторожа провожали до дома.
Сама по себе организация решеток, хотя и ограничивала перемещение преступников по ночам, не была достаточной мерой для обеспечения безопасности в Москве. Столица нуждалась в особой системе управления. В 1500 г. впервые упоминается особый земский дьяк, который вместе с другими должностными лицами ведал нуждами города. Позднее при Иване IV Грозном в середине XVI в. был создан Земский приказ, который впервые появляется на страницах исторических источников в 1564 г. К началу XVII в. это ведомство в связи с ростом города стало располагаться в двух зданиях, в Старом и Новом Земском дворе, которые находились на месте современного Исторического музея и Манежа соответственно.