Александр Евдокимов – Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России (страница 37)

29 декабря 1934 года суд вынес обвинительный приговор всем подсудимым без исключения и назначил им высшую меру наказания — расстрел. Приговор был приведен в исполнение незамедлительно, спустя всего час после его оглашения.

На судебном процессе неоднократно звучали фамилии Зиновьева и Каменева как идейных вдохновителей и организаторов контрреволюционной работы в партии. Следствие определило их в состав «Московского центра» зиновьевской организации и туда же причислило многих представителей партийной оппозиции второй половины 1920-х годов: Г. Е. Евдокимова, И. П. Бакаева и других.

Суд над членами «Московского центра» состоялся 15 и 16 января 1935 года. В судебном заседании Зиновьев в очередной раз покаялся в надежде максимально смягчить наказание:

«На скамье подсудимых сидит нас много, больше 15 человек, с различными биографиями. Среди нас много таких, которые в рабочем движении участвовали немалое количество лет. Многое они делали по доверию ко мне, и я за это, конечно, должен себя казнить… Свою задачу в этой стадии я вижу в том, чтобы до конца чистосердечно и искренне перед судом рабочего класса раскаяться в том, что я понимаю как ошибку и преступление, и рассказать это так, чтобы это кончилось раз и навсегда с данной группой…»

Военная коллегия Верховного Суда СССР признала всех подсудимых виновными в подпольной антисоветской деятельности и некоторых также в связях с представителями «Ленинградского центра». Суд возложил на них моральную и политическую ответственность за убийство Кирова и назначил им длительные тюремные сроки.

В следующем году основные фигуранты «Московского центра» стали участниками нового процесса по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Их обвинили в выполнении директивы Троцкого об организации террористического центра. Им припомнили участие в убийстве Кирова и подготовке террористических групп для ликвидации Сталина, Ворошилова, Кагановича и других высоких партийных функционеров. Суть нового разбирательства емко выразили заключительные слова обвинительной речи прокурора А. Я. Вышинского: «Взбесившихся собак я требую расстрелять — всех до одного!» Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила подсудимых к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор был приведен в исполнение уже на следующий день.

Этот процесс послужил началом целой серии судебных дел, в ходе которых власть изобличала и наказывала неугодных ей членов партии и государственных служащих. Таким образом, из партийных и политических рядов вычищали оппозицию, нарушавшую стройность и управляемость властной вертикали.

Помимо повышения партийной дисциплины, советское руководство взялось за массовую проверку работы силовых ведомств. Убийство Кирова давало к этому удобный повод. Практически сразу после трагедии подозрения в причастности к ней стали падать на сотрудников правоохранительной системы. В деле появились странные обстоятельства, которые косвенно указывали на возможную вовлеченность в преступление работников НКВД. В частности, казалось загадкой, как Николаев проник в тщательно охраняемый Смольный с оружием — якобы это могло свидетельствовать о заведомом содействии ему охранной службы. В действительности же проход в Смольный не был особенно сложным для члена партии и бывшего служащего Смольного, а для ношения оружия достаточно было иметь разрешение.

Выяснилось, что за полтора месяца до убийства Николаева задержали сотрудники оперативной группы ленинградского НКВД по негласной охране Кирова, но после непродолжительной проверки отпустили. 15 октября 1934 года во время пешего следования Кирова в компании своего заместителя М. С. Чудова из Смольного к дому на улице Красных Зорь (ныне Каменностровский проспект), где проживал Киров, охрана заметила подозрительного человека. Как следует из протокола допроса оперативного комиссара, производившего задержание, «неизвестный гражданин не только наблюдал за тов. Кировым, но и оглядывался кругом, как бы выискивая, кто, кроме него, наблюдает за тов. Кировым». Неизвестный шел за Кировым и его спутником в течение 35–40 минут на расстоянии 15–20 шагов, а при переходе на другую сторону улицы держался вровень с ними. После ареста он был доставлен в отделение для проверки документов, далее личность задержанного была установлена, им оказался бывший работник Смольного Николаев.

В ходе допроса начальник отделения ленинградского НКВД М. И. Котомин рассказал о действиях, которые он предпринял в рамках проверки личности задержанного: «Я лично проверил все находящиеся при нем документы, партийный билет, старое удостоверение о работе в Смольном, удостоверение (действительное) о том, что он, Николаев, является инструктором Института истории партии. При нем также был портфель, рваный, в нем книги и разные старые бумаги и газеты. […] Я не помню, было ли при Николаеве оружие, кажется, среди его документов было разрешение на право хранения оружия. […] Я поручил одному из своих сотрудников, кому именно — не помню, проверить в адресном бюро по телефону, действительно ли задержанный проживает по указанному им адресу. Этот сотрудник мне доложил, что это подтвердилось справкой в адресном бюро. После этого я оставил задержанного в кабинете с сотрудником (каким — не помню), а сам пошел со всеми документами задержанного в кабинет нач-ка Оперода тов. Губина и доложил ему все обстоятельства задержания и проверки Николаева. Тов. Губин выслушал меня, просмотрел документы и велел задержанного освободить, что мною и было выполнено». На вопрос, как Николаев объяснил причины следования за Кировым, Котомин передал его ответ, что он хотел обратиться к Кирову «по личному вопросу о работе». Вся проверка в общей сложности заняла не более часа.

Еще одним обстоятельством, бросившим тень на ленинградский НКВД, стала небрежность Борисова, охранника Кирова в тот злосчастный день. Борисов в коридоре Смольного отстал от подопечного на два десятка шагов, и из-за этого, когда Киров повернул за угол, не видел нападения и не мог его предотвратить. Такая невнимательность могла объясняться пожеланиями Кирова к охране НКВД держаться поодаль, дабы не стеснять его своим присутствием. Но внезапная смерть Борисова на следующий день после убийства Кирова поставила следователей в тупик.

Описание этого происшествия привел в своих показаниях очевидец событий — постовой милиционер И. В. Крутиков:

«Сегодня, 2-го декабря, приблизительно в 10 час. утра по ул. Воинова по направлению от пр. Володарского к дворцу Урицкого шла грузовая машина, полуторатонка. Рядом с шофером сидел военный, а на правом и левом борту сидели два гражданина, одетые в штатском. Машина шла с нормальной скоростью. Регулировщик пропустил ее через пр. Чернышевского, и после того, как она этот проспект пересекла, пройдя примерно 10 метров, машина свернула налево к трамвайному пути, пройдя так примерно 10 метров, она повернула направо по направлению к тротуару, въехала на тротуар, идя по косой линии, и когда машина должна была удариться в стенку дома, она оказалась параллельно стене дома и прошла вдоль стены около 5 метров, оставив царапины на стене. В этот момент гр-н, сидевший на правом борту, ударился правым виском о стенку дома и сразу же потерял сознание. Сидевший на левом борту, остался невредим. Когда машина остановилась, из нее невредимыми вышли шофер и военный.»

Выяснилось, что в этот день по приказу начальника 3-го отделения оперативного отдела ГУГБ НКВД по Ленинградской области П. А. Хвиюзова сотрудники Д. З. Малий и Н. И. Виноградов должны были доставить Борисова в Смольный. Ввиду отсутствия легкового автомобиля им пришлось взять грузовую машину. Борисов и конвоир Виноградов расположились на бортах машины, оперуполномоченный Малий сел в кабину рядом с водителем. Как показала экспертиза, грузовик имел дефект рулевого механизма, из-за которого водитель мог потерять управление. Машина сделала зигзаг и прошла по касательной вдоль фасада одного из домов. Сидевший на правом борту Борисов ударился головой о водосточную трубу, от чего скончался на месте. Такая картина сложилась по результатам первичных допросов и проведенных экспертиз.

Следователей, однако, насторожила гибель Борисова, который днем ранее сопровождал Кирова в Смольном и не смог уберечь его от нападения. Общий контекст наталкивал на мысль о том, что автомобильная авария была спланирована, чтобы устранить главного свидетеля убийства Кирова. На допросах все участники происшествия придерживались версии о несчастном случае, но следователи заметили некоторые различия в деталях. Так, водитель говорил о спущенной покрышке как причине резкого поворота машины, в то время как его пассажир Малий указывал на неисправность рулевого механизма. Со слов последнего в момент аварии он якобы слышал, как водитель выкрикнул «рулевое управление». Далее водитель показал, что Малий хотел выскочить из машины, когда она стала неуправляемой и двигалась в стену, но водитель удержал его в кабине за шинель. Малий же указывал на то, что он пытался выпрыгнуть из машины уже после столкновения с фасадом дома.

Следователи напрямую высказывали оперуполномоченному мнение о предумышленной организации аварии: «Машина разбилась при очень странных обстоятельствах. Ни Вы, ни шофер не можете дать четкого ответа, почему именно произошла катастрофа. До этого времени машина была в исправности и объяснять катастрофу тем, что машина была не в порядке, в этом будет очень мало вероятного. Вы везли серьезного преступника, которого Вам доверили, его нужно было сохранить. Вместо того, чтобы сесть вместе с ним, Вы оставили его в кузове. Вы не можете дать четкого объяснения причин катастрофы. Следствие считает, что катастрофа произошла злонамеренно и Вы к этому имеете прямое отношение». Несмотря на давление, ни Малий, ни водитель Кузин не сознались в преступлении.