Александр Евдокимов – Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России (страница 19)

Равнодушное молчание и бездействие властей создали у Засулич потребность нарушить тишину и в полной мере обратить внимание общества и государства на недопустимое потворство сумасбродной силе и произволу. Вопреки мнению обвинителя, выстрелы Засулич вовсе не преследовали намерение причинить градоначальнику увечье или смерть. Они должны были стать открытым протестом против самоуправства и безнаказанности. По версии защиты, судебные слушания имели намного большее значение, нежели определение дальнейшей судьбы подсудимой. Процесс должен был дать общественную оценку действиям Трепова, который с легкой руки адвоката предстал в глазах слушателей главным виновников случившихся событий.

Заключительные слова Александров резонно адресовал коллегии из 12 человек как представителям общества, карающего истинного злодея и милующего невинного:

«Господа присяжные заседатели! Не в первый раз на этой скамье преступлений и тяжелых душевных страданий является перед судом общественной совести женщина по обвинению в кровавом преступлении. Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти женщины выходили отсюда оправданными. То был суд правый, отклик суда божественного, который взирает не на внешнюю только сторону деяний, но и на внутренний их смысл, на действительную преступность человека. Те женщины, совершая кровавую расправу, боролись и мстили за себя. В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, — женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею, во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественной безопасности нужно призвать кару законную, тогда — да совершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь! Не много страданий может прибавить ваш приговор для этой надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратила возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва. Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления, порождающие подобных преступников.»

Судебные прения завершились. Перед тем как присяжные заседатели покинули зал для обсуждения и вынесения приговора, председатель Кони сказал им напутственное слово. Он напомнил вопросы, поставленные перед присяжными заседателями, рассказал о подходах, которым целесообразно было следовать при оценке доказательств, подчеркнул основные моменты, чтобы они не ускользнули от внимания присяжных. Сидя в кресле председателя суда, Кони видел в поступках Трепова и Засулич живое воплощение идей, высказанных им на заре своего профессионального пути в работе «О праве необходимой обороны» (изд. 1866 года). Обстоятельства дела Засулич удивительным образом отобразили ключевые выводы его труда, и, возможно, Кони рассчитывал на их смелое применение.

Каждое написанное тогда слово, как кирпичик, ложилось в систему фактов по рассматриваемому им теперь делу. В той давней научной работе Кони коснулся вопроса о виновности нападающего лица: «Некоторые писатели […] требуют, чтобы противозаконное действие, совершаемое в состоянии необходимой обороны, считалось только извинительным. Но это неверно. Сила морального принуждения здесь часто так велика, что отнимает у воли всякую свободу, а у действия характер вменяемости. Ответственность лежит на лице нападавшего, который и есть главный виновник всего случившегося». Таким образом, вся ответственность за покушение на Трепова должна была быть возложена на него самого: именно его незаконный поступок привел к ответным действиям со стороны подсудимой.

Далее Кони на страницах своего труда высказывался о присущей каждому человеку обязанности сопротивляться нападению, даже если агрессия исходит со стороны властей: «Всякий гражданин, имеющий обязанность исполнять закон, имеет и право не допускать противозаконных действий. В этом смысле необходимая оборона составляет не только право, но и священную обязанность всякого гражданина. Непользованием таким своим правом гражданин будет допускать совершаться несправедливостям со стороны общественных лиц». По мнению Кони, действия общественных властей следовало считать незаконными, когда власти действовали «вне границ своей компетентности» или нарушали естественные, принадлежащие человеку в силу рождения, права и свободы. Эти выводы можно было перенести и на почву рассматриваемого дела. В условиях отмены телесных наказаний приказ Трепова о сечении розгами был незаконен — именно это позволило Засулич применить ответные меры в отношении агрессора. Возможно, такие мысли возникали у Кони в процессе рассмотрения дела.

В заключительных словах напутствия присяжным заседателям Кони подвел черту под сказанным: «Указания, которые я вам делал теперь, есть не что иное, как советы, могущие облегчить вам разбор данных дела и приведение их в систему. Они для вас нисколько не обязательны. Вы можете их забыть, вы можете их принять во внимание. Вы произнесете решительное и окончательное слово по этому важному, без сомнения, делу. Вы произнесете это слово по убеждению вашему; глубокому, основанному на всем, что вы видели и слышали, и ничем не стесняемому, кроме голоса вашей совести». Присяжные удалились в отдельную комнату для принятия решения. В зале судебного заседания повис немой вопрос: обвинят или оправдают? Второй исход виделся куда менее вероятным.

В перерыве Кони просчитывал возможные варианты развития событий, но все же склонялся к одному из них как наиболее правильному и разумному: «Обращаясь мыслью к приговору, который обсуждался в эти минуты за закрытыми дверями комнаты присяжных, я боялся надеяться, но желал, чтобы разум присяжных возобладал над чувством и подсказал им решение, в котором признание вины Засулич соединялось бы со всеми смягчениями и относительно действия, и относительно состава преступления, признание ее вины в нанесении тяжелой раны — «со снисхождением», то такое признание не шло бы вразрез с фактами дела и с требованиями общественного порядка, давало бы суду возможность применить к виновной наказание сравнительно не тяжкое». Но судьба распорядилась иначе.

Момент оглашения приговора и последовавшая за ним реакция нашли отражение в воспоминаниях Кони:

««Звонок, звонок присяжных!» — сказал судебный пристав, просовывая голову в дверь кабинета… Они вышли, теснясь, с бледными лицами, не глядя на подсудимую… Все притаили дыхание… Старшина дрожащею рукою подал мне лист… Против первого вопроса стояло крупным почерком: «Нет, не виновна!..» Целый вихрь мыслей о последствиях, о впечатлении, о значении этих трех слов пронесся в моей голове, когда я подписывал их… Передавая лист старшине, я взглянул на Засулич… То же серое, «несуразное» лицо, ни бледнее, ни краснее обыкновенного, те же поднятые кверху, немного расширенные глаза… «Нет!» — провозгласил старшина, и краска мгновенно покрыла ее щеки, но глаза так и не опустились, упорно уставившись в потолок… «не вин…», но далее он не мог продолжать… Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!» — все слилось в один треск и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали… […] В первую минуту судебные приставы бросились было к публике, вопросительно глядя на меня. Я остановил их знаком и, сказав судьям: «Будем сидеть», — не стал даже звонить. Все было бы бесполезно, а всякая активная попытка водворить порядок могла бы иметь трагический исход. Все было возбуждено… Все отдавалось какому-то бессознательному чувству радости… и поток этой радости легко мог обратиться в поток ярости при первой серьезной попытке удержать его полицейской плотиной. Мы сидели среди общего смятения, неподвижно и молча, как римские сенаторы при нашествии на Рим галлов.»

Засулич позволили взять свои пожитки в доме предварительного заключения и в тот же вечер освободили.

Трудно вообразить, какие противоречивые настроения сотрясали общество после оглашения приговора. Одни находились в эйфории от результата слушаний и возводили вердикт присяжных в ранг народного протеста против бессудных действий властей. В других вселился страх перед фактом, что убийство или покушение и на них могут найти оправдание и убийца останется безнаказанным. О деле Засулич говорили на каждом шагу, и каждый непременно имел свое мнение. В газетах публиковались как восторженные отзывы, так и разгромные статьи, высказывавшиеся о пагубности суда присяжных, предвзятости председателя Кони и угрозе распространения революционных идей.