Александр Евдокимов – Бунтари и мятежники. Политические дела из истории России (страница 17)

Всяк боится быть застрелен, Иль зарезан, иль подпален, Оттого что параллелен Ко присяжным так граф Пален.»

Министр юстиции создал вокруг себя надежную систему контроля за ведением судебных дел. Он инициировал назначение лучших прокуроров на слушания наиболее резонансных дел. При личном или опосредованном общении с председательствующим судебного заседания, членами Особого присутствия Сената и иными участниками процесса он обсуждал желаемые варианты исхода судебного спора. В ряде случаев Пален допускал откровенный подлог доказательств и передергивание фактов. Это, однако, не мешало ему приближать к себе достойных людей, выступающих за неукоснительное соблюдение принципов и подходов, заложенных во времена судебных преобразований. Стремясь услышать голос «судебной совести», Пален перевел в столицу на тот момент товарища прокурора Харьковского окружного суда, а в будущем знаменитого судебного деятеля и сенатора А. Ф. Кони. На глазах последнего разворачивались события, предваряющие покушение Засулич на петербургского градоначальника Трепова. Впоследствии Кони удивительным образом сыграл важнейшую роль в этом громком деле.

Истинная история события началась задолго до собственно покушения. 13 (25) июля 1877 года при посещении дома предварительного заключения Трепов приказал высечь розгами арестанта, не снявшего в его присутствии шапки. Жертву звали Архип Емельянов, но на тот момент он скрывал свое настоящее имя под псевдонимом А. С. Боголюбов.

Участники подпольных кружков часто брали себе вымышленные имена для конспирации. Будучи студентом, Емельянов-Боголюбов влился в ряды второго состава революционной организации «Земля и воля» и активно участвовал в ее деятельности. За полгода до случая в арестантском доме Боголюбова задержали на массовой политической демонстрации рабочих, студентов и интеллигенции на Казанской площади столицы. По итогам судебных процедур он получил 15 лет каторжных работ. Перед отправкой на каторгу Боголюбов содержался в доме предварительного заключения, где в тот злосчастный день во время прогулки в арестантском дворе попался на глаза петербургскому градоначальнику. Приказ Трепова и последовавшее наказание вызвали возмущение заключенных, ставших невольными свидетелями свершившегося беззакония.

В своих воспоминаниях Кони приводил подробное описание этого инцидента, запустившего механизм преступления:

«Оказалось, что Трепов, приехав часов в десять утра по какому-то поводу в дом предварительного заключения, встретил на дворе гуляющими Боголюбова и арестанта Кадьяна. Они поклонились градоначальнику; Боголюбов объяснялся с ним; но когда, обходя двор вторично, они снова поравнялись с ним, Боголюбов не снял шапки. Чем-то взбешенный еще до этого, Трепов подскочил к нему и с криком: «Шапку долой!» — сбил ее у него с головы. Боголюбов оторопел, но арестанты, почти все политические, смотревшие на Трепова из окон, влезая для этого на клозеты, подняли крик, стали протестовать. Тогда рассвирепевший Трепов приказал высечь Боголюбова и уехал из дома предварительного заключения. Сечение было произведено не тотчас, а по прошествии трех часов, причем о приготовлениях к нему было оглашено по всему дому. Когда оно свершилось под руководством полицмейстера Дворжицкого, то нервное возбуждение арестантов, и преимущественно женщин, дошло до крайнего предела. Они впадали в истерику, в столбняк, бросались в бессознательном состоянии на окна и т. д.»

Телесные наказания были в большинстве своем отменены в 1863 году. В исключительных случаях их позволялось применять к каторжанам только во время следования по этапу и по месту отбывания наказания. Сечение розгами арестанта, еще находившегося в доме предварительного заключения, закон не допускал, и потому слухи о бессудной расправе вызвали широкое возмущение в российском обществе. На волне всеобщего негодования 24 января (5 февраля) 1878 года на прием к Трепову пришла женщина и дважды выстрелила в него из револьвера. Причиненные ранения, впрочем, не стали смертельными, и спустя некоторое время петербургский градоначальник вернулся к исполнению своих обязанностей.

Нападавшую задержали на месте. Ею оказалась Вера Засулич, участница революционных кружков, неоднократно проходившая подозреваемой в делах о революционной пропаганде, создании тайного общества и подготовке мятежа. С учетом такого революционного прошлого покушение Засулич на жизнь представителя власти как ответ на его должностной поступок, несомненно, имело политический подтекст и было направлено против государственного порядка. Дело должно было попасть на рассмотрение Особого присутствия Сената. В таком случае судьбу подсудимой уже можно было считать предрешенной. Но по стечению обстоятельств дело было передано в обычный Петербургский окружной суд для слушания с участием коллегии присяжных заседателей. Это давало надежду на некоторое смягчение приговора.

Следствие и предстоящий суд находились под неусыпным контролем министра юстиции графа Палена. Он изначально не хотел видеть в деле Засулич политических мотивов, чтобы не придавать большого значения ее действиям в глазах публики и окружении императора. Судебное слушание и обвинительный вердикт присяжных заседателей должны были отобразить народное порицание преступному поведению подсудимой. Но постепенно уверенность Палена в намечаемом исходе дела стала угасать.

Первым признаком приближающейся катастрофы послужил отказ видных прокурорских служащих поддерживать обвинение. Товарищи прокурора Андреевский и Жуковский один за другим выразили неготовность «громить Засулич». Жуковский обосновал свой отказ политическим характером преступления: его участие поставило бы в сложное положение его брата, проживавшего за границей в Женеве. Андреевский же задал вопрос о возможности ссылаться в процессе на неправомерные действия Трепова и, получив отрицательный ответ, резюмировал: «В таком случае я вынужден отказаться от обвинения Засулич, так как не могу громить ее и умалчивать о действиях Трепова. Слово осуждения, сказанное противозаконному действию Трепова с прокурорской трибуны, облегчит задачу обвинения Засулич и придаст ему то свойство беспристрастия, которое составляет его настоящую силу…» В итоге на непопулярную роль обвинителя был назначен невзрачный товарищ прокурора К. И. Кессель, которого еще до начала процесса пугала незавидная участь пасть под натиском более талантливого и ловкого защитника.

На сторону защиты был определен присяжный поверенный Александров. Он всего за пару лет до дела Засулич перешел в адвокатуру с прокурорского поприща, но уже успел поучаствовать защитником в «процессе ста девяноста трех» и ряде других судебных разбирательств. За столь короткое время он зарекомендовал себя сильным судебным представителем, владеющим незаурядным ораторским мастерством. Позднее публицист и издатель Б. Б. Глинский так охарактеризовал его судебные качества: «Александров являлся блестящим оратором, сумевшим соединить совершенство формы с глубиною содержания, гармонически соединить все внутренние приёмы ораторского искусства и представить стройное здание защиты, которое в своей композиции надолго будет служить образцом грядущим поколениям адвокатуры». Такой защитник в любые времена мог стать головной болью для обвинения.

Но самый большой удар постиг Палена, когда он не получил гарантий осуждения Засулич от председательствующего суда, коим был утвержден его бывший подчиненный по министерству юстиции, а ныне глава Петербургского окружного суда Кони. На министерской службе Кони и Пален нередко придерживались противоположных взглядов, что провоцировало неприятие позиции собеседника и споры на почве взаимного непонимания. Со временем атмосфера только накалялась. Кульминацией стал их разговор в тот злосчастный день, когда случились события в доме предварительного заключения. В ходе обмена колкостями Пален высказал свое отношение к поступку Трепова и раскрыл свою причастность к нему: «…нахожу, что он [Трепов. — Прим. автора] поступил очень хорошо; он был у меня, советовался, и я ему разрешил высечь Боголюбова […] надо этих мошенников так!» На слова Кони о беспорядках, происходивших в арестантском доме, Пален с раздражением ответил:

«Надо послать пожарную трубу и обливать этих девок холодной водой, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому […] я не могу этого более терпеть, они мне надоели, эти мошенники!»

После этой перепалки отношения Кони и Палена стали предельно нетерпимыми, рабочие контакты свелись к кратким докладам и передаче документов. Узел взаимных претензий окончательно затянулся, когда Пален фактически отказал Кони в логичном для него назначении на освободившуюся должность директора департамента. Тем временем Кони ожидал возможности перейти на желаемое им судебное поприще, и, наконец, в декабре 1877 года он был назначен председателем Петербургского окружного суда. По воле случая выстрел Засулич произошел в тот же день, когда Кони принимал дела на своей новой должности. Чуть более чем через два месяца после вступления в должность ему уже предстояло рассматривать это дело в открытом заседании, став одним из вершителей судебной истории страны.