Александр Етоев – Порох непромокаемый: Повести, рассказ. (страница 31)

Лет, примерно, до четырнадцати-пятнадцати мы с братом жили, как на разных планетах. Он все время пропадал во дворе, я же в основном сидел дома и, кроме школы, практически не бывал нигде. Я рос хилым, спортом не увлекался, читал фантастику и мечтал полететь на Марс. Брат был младше меня на год, книжек он не читал вообще, а во дворе занимался тем, что мучил бедных четвероногих жителей. Поймает там какую-нибудь дворнягу, привяжет к водосточной трубе и ну выдергивать ей шерсть по шерстинке. Или птичек ловил петлей — воробушков, голубей, синичек — и отпиливал им лобзиком лапки. Когда его за это наказывали, он нервничал и больно кусался, говоря учителям и родителям, что делает это в научных целях — для проверки животных на выживаемость.

Потом я окончил школу и поступил на водолазные курсы обучаться профессии водолаза. Все мальчишки тогда чем-нибудь увлекались — водолазным делом, воздухоплаванием, радио или чем другим. А потом началась война, меня призвали в водолазные войска, и воевал я в них до самой победы. Служба была тяжелая, из дома никаких весточек — по причине моей сугубой секретности и невозможности оглашать местопребывание. Поэтому, что там с братом — жив ли, мертв ли, имеет ли броню, — об этом я ничего не знал.

Войну я кончил в звании капитана. Когда же я вернулся домой и вошел в нашу квартиру на Канонерской, первый, кого я увидел, был спящий на оттоманке братец. А рядом с ним на столике у стены стоял аквариум с раздувшимися пиявками. Оказывается, пока я сражался и в шлеме и свинцовых ботинках тянул лямку на подводных фронтах, брат, действительно, получил броню и проработал все военные годы в Вологде на пиявочном производстве. Работой своей он гордился и в спорах со мной доказывал, что если бы не его пиявки, победа над фашистскими оккупантами отсрочилась бы на несколько лет. Я смеялся над этой глупостью, он злился на меня, и мы ссорились.

Так мы ссорились года три, пока братец мой не съехал с квартиры, женившись на молоденькой продавщице из зоомагазина на Боровой. Пять лет я с ним практически не встречался — было некогда, я увлекся изобретательством. Слышал иногда от знакомых, что братец то ли сошел с ума, то ли погрузился в науку, то ли первое и второе одновременно. Из-за вечной нехватки времени навестить его и выяснить, что да как, я так ни разу и не собрался.

Главной целью моих тогдашних забот была, конечно, машина времени. Остальное придумывалось по ходу — и шляпа-гиперболоид, и вечнозеленый веник, и деревянный магнит, и кирпичи, не тонущие в воде. Принцип работы машины времени пришел мне в голову как-то ночью, во время бессонницы, когда я слушал, как тикают на стене часы. Тиканье расходилось волнами: тик — и идет волна, тик — и бежит другая. Я подумал, а что, если в доме установить такое число часов, чтобы волны времени, ими распространяемые, накладываюсь одна на другую, скрещивались, пересекались, образовывали густую сеть. Тогда можно ретушировать его бег, подгонять, тормозить, даже, вероятно, и останавливать.

Идея завладела мной полностью. Три ночи я просидел над расчетами и на четвертую получил результат. Признаться, он меня не обрадовал. Оказывается, чтобы управлять временем, требуется ни много ни мало, а ровным счетом сто сорок часовых механизмов, попросту говоря — часов. Часы же в то тяжелое время были страшно дефицитным товаром, будильники, и тех было не достать, не говоря уже о чем-нибудь посущественней, вроде ходиков с кукушкой, к примеру. И стоили часы очень дорого.

Поначалу я, конечно же, приуныл. Работал-то я по-прежнему водолазом, а какие у водолаза деньги. Тогда меня и попутал бес. Я решил, а чем черт не шутит, напишу-ка я заявку на изобретение, отправлю ее в соответствующую комиссию и получу государственную поддержку. В смысле деньги на покупку часов, не настенных, так хотя бы будильников. Написал я, в общем, эту заявку, назвал себя народным изобретателем, запечатал ее в конверт и бросил в почтовый ящик.

И вот проходит неделя, и является ко мне человек. Представляется: такой-то такой-то, газета «Смена», корреспондент. Прибыл, мол, по заданию редакции к народному изобретателю, то есть ко мне. Расскажите, говорит, кто вы есть и давно ли увлекаетесь изобретательством. И что уже успели внедрить. В масштабах, говорю, государства успел внедрить лишь спецкаблук для ботинок, увеличивающий прочность сцепления между грунтом и ногой водолаза. И рассказал во всех подробностях про каблук. После этого часа четыре, если не пять, я излагал ему свою теорию времени, рисовал карандашом цифры, расписывал, какие возможности открывает машина времени человечеству. Три чайника чая выпили и две сахарницы сахару извели до того, как корреспондент ушел. Сфотографировал меня на прощанье, пообещал, когда статью напечатают, прислать по почте экземпляры газеты.

Проходит месяц, нет, больше месяца, встречает меня на лестнице мой сосед и сует мне под нос газету. Сам хохочет, будто выиграл в лотерею велосипед. Я, как глянул на газетные строчки, так чуть в лестничный пролет не свалился. «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» — напечатано было жирно. И под заголовком значилось: «Фельетон».

В общем, этот горе-корреспондент сделал из меня махинатора, пытающегося путем обмана выманить народные денежки.

Полгода я ничего не делал, не мог, все из рук валилось — из-за этого проклятого фельетона. Выручила меня любовь; спас я однажды женщину. Дело было летом, в июне. Работал я на донных работах, исследовал фарватер Фонтанки на наличие опасных предметов, вдруг гляжу — мамочки мои родные! — прямо у меня перед носом погружается на дно чье-то тело. Сопелкина Любовь Павловна. В тот момент я еще не знал, что это была она, узнал я об этом позже, в каюте на борту баржи, когда женщину привели в чувство и отпаивали чаем с лимоном. Но любовь пришла там, на дне, среди водорослей и пузырьков газа. Вот, подумалось мне тогда, девушка моей голубой мечты. Как она попала на дно, объяснялось довольно просто. Ехала на речном трамвайчике, на палубе, облокотившись о борт. Пассажиров рядом с ней не было, все сидели внутри, в салоне. Видит вдруг — плывет в воде кукла, и до того она похожа на ту, что когда-то у нее была в детстве... В общем, потянулась она за куклой, думала, что легко достанет, но тут суденышко качнуло волной, Любовь Павловна не удержалась и — за борт...

Любовь придала мне силы. Изобретения сыпались из меня, как горох из прохудившегося пакета. Я придумал электромагнитный гвоздь; я создал прибор для обнаружения останков мамонтов на глубине до восемнадцати метров; исследуя обычную паутину, я выяснил, как зависит от толщины шнурка количество дырочек на ботинке, и изготовил идеальный ботинок. Все это я посвящал ей, и если бы не материальные обстоятельства, не позволяющие главному изобретению моей жизни обрести реальное воплощение, я бы и машину времени посвятил ей.

О брате я позабыл начисто, думал лишь о Любови Павловне. Я водил ее по воскресеньям в кино, покупал ей шоколад и мороженое. Иногда мы заходили ко мне домой, играли в шашки, слушали патефон. Я показывал ей плоды своей изобретательской деятельности. Я краснел, когда случайно моя рука прикасалась к ее руке. Я не знал, какими словами рассказать ей про свои чувства, а если бы даже знал, умер бы, должно быть, со страху, прежде чем начать разговор.

Как-то вечером в январе, в субботу, мы сидели с Любовью Павловной у меня, пили чай с сушками и вареньем и слушали пластинку Бетховена. Вдруг в прихожей заверещал звонок. Я открыл, это был брат. Вид он имел помятый, от одежды несло болотом.

— Вот ты умный, — заявил он с порога, не обтерши ног и даже не поздоровавшись. — Так помоги мне сделать искусственную пиявку. А госпремию поделим по-братски — треть тебе, а мне что останется.

Я опешил от столь странного предложения. Поздоровался, предложил раздеться. Познакомил с Любовью Павловной, налил чаю.

Пил он жадно, сушки ел, не прожевывая, полной ложкой таскал варенье из общей вазы. Когда варенья осталось совсем на донышке, он откинулся на спинку венского стула и сказал, сложивши руки на животе:

- Ты же брат мне, мы же вместе росли. А брат брату никогда не отказывает. Помоги мне сделать искусственную пиявку.

И он принялся занудно рассказывать, что занимается научными опытами, что дома у него целый зверинец, что в зоомагазине, где работает Зойка, жена его, часть товара списывают во время приемки, пишут в накладной, что подохло животное в результате случайной смерти пр дороге из Африки, а сами животное или к себе домой, или на птичий рынок, если, к примеру, птица, — понятное дело, через подставных лиц.

Любовь Павловна тогда возьми и скажи:

— Ах, я ужас как животных люблю.

И, сконфузившись, глазки спрятала себе под ресницы.

Брат как-будто только ее заметил. Он схватил с тарелки предпоследнюю сушку и сквозь дырку посмотрел на Любовь Павловну.

— Вы не шутите? — спросил он елейным голосом.

— А в особенности рыбок и попугаев, — еще больше смущаясь, добавила Любовь Павловна.

— Ну уж этого добра у нас завались. Зойка рыбок таскает ведрами. Мы котов ими кормим и всяких там собачонок, на которых я ставлю опыты. Попугаями кормим тоже, но с пернатых какая выгода? Мяса мало, только пух и перо.