Александр Етоев – Порох непромокаемый: Повести, рассказ. (страница 19)

— Он был маленький еще, этот Робсон, — продолжал рассказывать Шкипидаров, — и на месте никогда не сидел, все пытался вылезти из аквариума. А они высоты боятся — если аксолотля уронишь даже с самой небольшой высоты, он умрет от разрыва сердца. Так вот, забрался Робсон на край аквариума, повисел на краю и умер...

Щелчков спросил:

— От разрыва сердца?

— От простуды. Мама форточку забыла закрыть, ну его на сквозняке и продуло.

— Жалко рыбку, — сказал Щелчков. — Это ж надо — и с хвостом, и с ногами!

— А до Робсона у нас был сурок. — Шкипидаров сидел на корточках, привалившись к деревянному борту. — Он всю зиму на антресолях спал, мама его в валенок убирала, чтобы ему было тепло. Вот он в валенке до весны и не просыпался, у сурков это называется спячка. Только он все равно подох.

— От простуды? — спросил Щелчков.

— От обиды, — пригорюнился Шкипидаров. — Мы весной его из валенка вынули, а он лысый, как... ну помните дядьку, ну вчера, ну на Фонтанке, ну с удочкой... ну который мою шапку поймал. Сурка за зиму моль поела, и от меха ничего не осталось. Он обиделся, заболел и умер.

— Что-то у тебя, Шкипидаров, все животные дома дохнут, — покачал головой Щелчков. — Атмосфера у вас какая-то нездоровая. Наш сосед дядя Ваня Кочкин говорит, что есть особые трещины, которые под городом, под домами, из которых излучение излучает специальные психические лучи. Вы, наверное, живете на такой трещине.

— Сами вы живете на трещине, — почему-то обиделся Шкипидаров.

Лёшка, ученик сторожа, до этого равнодушно слушавший наш необязательный разговор, заинтересованно заглянул к нам в кузов.

— Я не понял, — спросил он, жмурясь, — психические лучи — это как? Это те, что делают из людей психов?

Для наглядности он повертел у виска свистком.

Тут неслышно из-за левого борта показалась дяди Колина голова.

— О чем спорим, не о футболе ли? — Дядя Коля вытащил из авоськи веник и повесил его сушиться. К сарайчику у ближней стены была протянута веревка с прищепками. — Я от Яшина автограф имею, расписался на трамвайном билете: «Коле Ежикову от Лёвы Яшина», — после матча «Динамо» — «Спартак».

— А я думал, вы в бане паритесь, — сказал младший ученик сторожа. — Это как же вы, дядя Коля, сюда проникли? Ведь ворота заперты на запор. Вон и Вовка храпит, как радио.

— Кхе-кхе-кхе, — сказал дядя Коля, — это мой, Алёха, секрет. Это, может, я специально проник беззвучно для проверки, Алексей, твоей бдительности. Не хромает ли она у тебя? — Дядя Коля почесал брови. — Здесь же техника, а не чугунные чушки, это, парень, понимать нужно!

— А я знаю, — сказал Щелчков, — там внизу, под машиной, люк. Вы, наверное, через люк и пролезли. Было слышно, как крышка грохнула.

— Ио-хо-хо, — сказал дядя Коля. — Вот же юный следопыт, редькин корень. Ну не человек, а локатор. А ответь мне, пожалуйста, на вопрос: в Африке комары водятся?

— В Африке комары не водятся, — уверенно ответил Щелчков. — В Африке водятся москиты.

— Да-а... — задумчиво сказал дядя Коля. — А я думал, комар везде. Он же легонький, легче мухи, в него дунь, он блям и — фуить. — Дядя Коля потеребил веник. — А ерши в Африке водятся?

— Нет, — ввязался в разговор Лёшка, — ерш, он рыба наша, советская, — ерш, пендырь и еще уклейка.

Сторожевая собака Вовка, уловивши дяди Колин басок, закрутила свой хвост колечком и с улыбкой подбежала к хозяину. Дядя Коля потрепал ее ниже уха и достал из кармана сушку. Раскрутив сушку на пальце, он подбросил угощение вверх. Вовка терпеливо ждала, когда желтое колесико с маком приземлится на собачий язык. Вдруг она крупно вздрогнула и, мгновенно забыв про сушку, повернула морду к забору. Шерсть на Вовкином загривке встала торчком. Вовка заворчала недобро и метнулась стрелой к воротам. Сушка, отскочив от булыжника, укатилась под штабной грузовик.

- Эй, за забором, живые есть? — раздался с улицы чей-то голос.

Вовка на подобное хамство ответила заливистым лаем, то и дело оборачиваясь к хозяину. «Может, загрызть нахала?» — спрашивали ее преданные глаза.

Дядя Коля повертел головой; это значило, что спешить не надо. Ведь загрызть никогда не поздно, да и сторож был человек не злой.

— Это еще что за полундра? — Дядя Коля взял у Лёшки свисток и направился к чугунным воротам. Верный Лёшка с ружьем в руках устроился за мусорными бачками.

— Эй, собака, как насчет ням-ням-ням?

В щель между воротами и землей кто-то ловко носком ботинка пропихнул обсосанный леденец.

Вовка на секунду замешкалась, но мгновенно поборов искушение, с новой силой залаяла на обидчика. Взятка на боевом посту каралась у дяди Коли строго.

Заглянув в смотровую дырку, специально просверленную в воротах, дядя Коля спросил сурово:

- Ну а кто вы такие будете, что без спросу ошиваетесь у чужих ворот, шумите и территорию мусорите? Для вас, выходит, наш приказ не приказ, что собак кормить воспрещается? — И чтобы там, за забором, поняли, что слова его не просто слова, дядя Коля отвернулся от дырки и скомандовал командирским голосом: — Лёшка! Шашечкин! Главным калибром, товсь! Первый выстрел — предупредительный, ниже ног.

— Есть, предупредительный, ниже ног! — отчеканил ученик Лёшка и шарахнул ружьецом по бачку. Голуби на соседней крыше лениво взлетели в воздух, покружились и вернулись на место.

Что-то дяде Коле ответили, только я не расслышал что; Щелчков, пока я прислушивался, тишком соскочил на землю и чем-то там за бортом хрустел — должно быть, дяди Колиной сушкой. Шкипидаров сидел на корточках и вырезал перочиным ножиком свой автопортрет в профиль.

Тем временем дядя Коля, отделавшись от невоспитанного прохожего, закрыл смотровую дырку и, шаркая, подошел к нам.

— Ходят тут, черти лысые, — бубнил он себе под нос, — а после колеса пропадают.

Вовка путалась у него в ногах и норовила лизнуть ботинок.

Я прислушался. «Черти лысые» вдруг напомнили о рыболове с Фонтанки. Неизвестно почему, я спросил:

— Дядя Коля, а этот, ну, за воротами, был случайно не лысый?

— Лысый? — Дядя Коля задумался. — Нет, не лысый, почему — лысый? Волосатый, вот как она. — Дядя Коля кивнул на Вовку. — Я бы даже сказал — мохнатый. — Он сощурился и коротко хохотнул. — В смысле, руки у него, как во мху. Не во мху, конечно, а в волосах, только больно на мох похоже. И наколочка еще на руке, что-то там на пальцах наколото. Может, «ВИТЯ», а может, «СЕВА» , я не вчитывался, точно не помню. Надпись я заметил случайно, когда он шляпой от воробьев отмахивался.

Я понял, что это был не наш рыболов с Фонтанки, но на всякий случай спросил про шляпу:

— А шляпа у него, дядя Коля, какого была цвета, не помните?

— Как какого? Обыкновенного. Зеленого, как у всех. Какие еще бывают шляпы!

Вовка завиляла хвостом и, должно быть, о чем-то вспомнив, опрометью побежала к воротам. Схватила это что-то зубами и быстро воротилась назад. К казенному дяди Колиному полуботинку лег тот самый не дососанный леденец. Дядя Коля дал собаке отмашку, и та помчалась с конфетой к будке, где она обычно обедала.

— Дядя Коля, — спросил Щелчков, — люк, который здесь, под машиной, ведет, наверное, в какой-нибудь подземный туннель, раз вы в баню по нему ходите?

— Люк, ребята, это дело давнишнее, — отвечал задумчиво дядя Коля. — До войны здесь был жилой дом, на месте, где сейчас автобаза. Во дворе этого дома, как во многих довоенных домах, был построен колодец бомбоубежища. Ну, вы знаете, сверху башенка, внутри скобы вместо ступенек, чтоб удобней было спускаться. Там и склады под землей были, свет, водопровод, все такое. Много там чего тогда было, а по правде, — сощурился дядя Коля, — много есть чего и теперь...

— То есть как это? — не понял Щелчков. — То есть склады, свет и водопровод?

— Вообще-то это большая тайна — то, что я сейчас говорю, но, я знаю, вы ребята надежные, поэтому к вам такое мое доверие. — Дядя Коля посмотрел на меня, на Щелчкова, на притихшего Шкипидарова, словно проверяя по лицам, не ошибся ли он в оценке. — Забыл, на чем я остановился?

— На водопроводе, — сказал Щелчков.

— Ага, на водопроводе... Так вот, во время ленинградской блокады сбросил сюда фашист бомбу. Дом, понятно, в развалинах, но население большей частью не пострадаю. Потому что по сигналу тревоги жильцы укрылись в бомбоубежище. Когда дали отбой, люди вышли, а дома нет. Такая вот грустная история. За блокаду таких историй... — Дядя Коля опустил голову, помолчал, а затем продолжил: — Но война, слава богу, кончилась, люди, что жилье потеряли, разъехались по другим домам, завалы разобрали, расчистили, башенку сровняли с землей, и стал здесь самый обыкновенный люк, с виду как бы канализация. Но, — в прищуренных глазах дяди Коли заиграла озорная хитринка, — это только двоечники так думают, что под крышкой одни ржавые трубы. Там чего только нет, под крышкой. Считай, целый подземный город.

— Что, и люди там тоже есть? — шепотом спросил Шкипидаров.

— Люди? Да кто ж их знает... Я вот, шел когда из бани подземным ходом, вроде слышал какие-то голоса. Может, люди, а может, нет.

У Щелчкова даже челюсть отвисла.

— Покойники? — облизнулся он.

— Ну, ты скажешь... — хохотнул дядя Коля. — Наслушался всяких сказок, теперь покойников ему подавай. Нету там никаких покойников. Там и живых-то нету.

— А чьи тогда вы слышали голоса?