Александр Эткинд – Книга интервью. 2001–2021 (страница 25)

Я заметил еще одну отличительную черту современной ситуации – это мгновенная фетишизация травматического опыта (если говорить в психоаналитических терминах). Так для коллективного субъекта российского политического бессознательного «Крымнаш» – это фетиш: парадоксальный, долженствующий стать тотальным субститутом («заменит нам все»), отчлененный от основного тела страны, выдвигающийся в водное пространство географический отросток, прибавочный член, долженствующий заменить тот основной, которого мы якобы лишены. Фаллопротез, да. Такое «идеологическое пристегивание» к Крыму означающего «наш», где риторика присвоения зиждется на парадоксальном «наше – это то, что вчера нашим не было». Это же якобы искупает все прошлые грехи и, что важно, будущие жертвы. Схожим образом говорилось «Индия наша» в Британской империи в период индийской колонизации XVIII–XIX веков; здесь вполне правомерно провести исторические параллели с британской «индофилией» и связанными с ней риторическими стратегиями присвоения. Ведь британская идея института Commonwealth – «Содружества» в его современном виде, с упрощенным экономическим, юридическим, культурным взаимодействием с бывшими восточными колониями, – похожа на нынешний проект «Русского мира». И то и другое не является государственным образованием, но являет собой некое единство на основе общей исторической памяти, общего языка и общей симпатии к политическому лидеру.

Маркер overseas до сегодняшнего дня является индикатором колониального в британской речи – это обозначение для бывших «заморских» колоний сегодня распространяется на все, что не входит в границы Великобритании и Евросоюза, в том числе и на страны бывшего СССР. Однако можно отметить разницу между геополитическими проектами Commonwealth и «Русского мира» в том, что Commonwealth на сегодняшний день функционирует на основе диффузной стабильности, тогда как в «Русский мир» заложена идея имплицитного «возвращения», политические последствия которой мы наблюдаем сегодня.

Да, что-то мешает копировать политику Великобритании, умевшей маскировать имперские амбиции и редко прибегавшей к открытой силе. На время Британской империи удалось создать именно то, что в идеале хочет сейчас создать Путин. Но ведь и она рухнула, и Содружество во многом оказалось фиктивным.

Кто из современных теоретиков для вас наиболее релевантен в осмыслении происходящего?

Сейчас для меня это Тимоти Митчелл: его книга Carbon Democracy была переведена недавно как «Углеродная демократия». Поможет понять российско-украинскую ментальную разницу и мой новый проект, которым я сейчас занимаюсь, – «Культурная история натуральных ресурсов». Можно назвать это постколониальной антитезой марксистской политэкономии (которая остается популярной до сегодняшнего дня). Когда мы говорим о труде и капитале, на это работает вековая парадигма, а когда – об угле и газе, угле и нефти, возникает нехватка традиции, которую надо компенсировать. Разные природные ресурсы имеют разные политические свойства. Проблема Донбасса для Украины – это и проблема угля; многие «донецко-киевские» проблемы обусловлены финансовой эксплуатацией регионального ресурса и суперэкстрактивной элитой, которую я называю «петромачо». Российская модель, ориентированная на контроль за огромной территорией и ее природными ресурсами, для Украины нерелевантна. Мне интересно проследить отношения между трудом и ресурсами в истории, и я, условно говоря, переписываю историю политэкономии в этих терминах. Марксизм игнорировал природные ресурсы, считая их бесконечными. Для XIX века это, возможно, и правильно, но не для XX. Уже Первая мировая война была войной за ресурсы – не за население, не за территории. Но и ранее в истории великих держав-колонизаторов – Британии, Франции, Германии – колонии представляли собой ресурсные системы, долженствующие освободить государство от труда. С этой точки зрения сырьевая экономика постимперской России выглядит повтором. Сегодня к природным ресурсам надо относиться с той же серьезностью, с какой марксисты относились к труду, поставив их на место базиса.

Язык общественного пространства и язык гуманитарной науки – в чем для вас особенность трансформации последнего?

Ситуация в гуманитарных науках остается постсоветской. Смотрите: с 1991 года сменилось два поколения. Таким образом, мы должны были бы дважды сменить тип дискурсивности и жить в каком-то уже третьем – но мы живем все в той же системе означающих. Это даже не ностальгия, по-моему, это меланхолия – отрицание движения. Ностальгия противопоставляет прошлое – настоящему, а здесь нет противопоставления. Время застыло.

Фото: Дмитрий Цыренщиков

Будущего мы не знаем

Беседовал Евгений Стасиневич

Инсайдер. 2014. 24 ноября

О вашей последней книге – «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России» – очень много говорили на протяжении всего года. Сейчас вы дискутировали об этих вещах тут, в Украине. А почему в самом этом интеллектуальном бестселлере так мало об Украине?

Это не совсем мой материал. Но там есть украинские мотивы, украинские люди-персонажи. Идея и задача была в том, чтобы объять эту необъятную империю, ведь она действительно была очень большая. В книге есть глава об украинских графах Перовских, которые были российскими дворянами, есть неожиданная интерпретация «Мертвых душ», но специальной главы об Украине нет.

Но я и не могу сказать, что колонизация Украины – а тут, конечно, есть специфика – меня волнует больше, чем колонизация других регионов. В Кембридже у меня был проект, связанный с войнами памяти, где фигурировала Украина. Я славист, но я никогда не притворялся, что знаю украинскую литературу. А Украина меня все больше волнует в связи с последними событиями.

Украина как объект таких культурологических исследований – ее и вправду стоит рассматривать как типичную колонию или у нее во всей этой истории есть какой-то особенный статус в силу своего расположения, стратегического значения?

Все колонии разные, большие они или маленькие. Работает ли концепция внутренней колонизации в случае Украины? Статус Украины все время менялся с внутреннего на внешний и обратно. Да и суть этой концепции в том, что оппозиция внутреннего и внешнего тут не строится, а, наоборот, разрушается: границы были пористыми, различия обратимыми. Внешние колонии перестраивались по образцу внутренних губерний, а внутренние губернии управлялись по образцу внешних колоний. Концепция внутренней колонизации именно в этом.

Внутренняя колонизация и события в Крыму и на Донбассе: как все выглядит с этой точки зрения? Она тут имеет место, это понимается как повторная колонизация своего, но потерянного?

Видите, тут можно говорить и о действиях России в Украине, и о действиях Украины на Донбассе. Это принцип матрешки. В нормальных условиях то, чего хотят в Донецке, приняло бы характер шахтерского движения, с забастовками и лоббированием субсидий. Европейская история в ХХ веке знала такие случаи. Были шахтерские забастовки, которые не способствовали прогрессу, они были подавлены, и их принято не любить; таковы шахтерские стачки в Англии времен Маргарет Тэтчер, например. Тэтчеризм был ответом как раз на это движение; так и появился на свет неолиберализм. Но были совсем другие, еще более масштабные случаи. Ядром польского движения «Солидарность» тоже были шахтеры.

Та часть событий на Донбассе, о которой мы знаем меньше всего, может оказаться самой долгосрочной и долговечной. Может быть, ее надо рассматривать в контексте мирового шахтерского движения: Пенсильвания начала ХХ века (рождение американского левого движения), «Солидарность». И есть, конечно, внешнее вмешательство, которое все затмило, все перевернуло и все поглотило. Потому тут возможно говорить о внутренней колонизации: это особая, своя—не своя Украина, с культурной спецификой и необычными политическими тяготениями.

Когда я спрашиваю в Киеве, в чем особенности «донецких» и причины этих особенностей, мне говорят: в том, что они на самом деле русские. А мне хотелось бы связать их особенную политическую культуру не с тем, что они там русские, а с тем, что они шахтеры. Я сейчас много занимаюсь ресурсным детерминизмом, то есть тем, как природные ресурсы – мех, соль, зерно, хлопок, шерсть, уголь, нефть и т. д. – определяли политическую культуру в разных странах в разные времена.

В отношении «донецких» такому ходу мысли мешает именно российская агрессия. Получается не протест шахтеров против современности, как в Англии времен Тэтчер, и даже не гражданская война с внешним вмешательством, а просто внешняя агрессия, которая погребла под собой глубокие проблемы этого региона.

В умах российской власти это выглядит как что – как «собирание русских земель», «возвращаем свое»?

Это совсем другая история. Про «Русский мир» в Москве говорят: «Мы хотим распространять наше политическое влияние там, где люди говорят по-русски». То, что есть такие желания, мне в общем верится; понятно и то, почему их боятся до конца реализовать. Ведь хочется и на елку сесть, и невинность сохранить. Но тут невинность была потеряна еще до того, как на елку сели, и эта риторика мало что маскирует.