Александр Эрот – Царица ласк (страница 2)

Барбара следила за каждым шагом Мафальды, докладывая Бальтасару о малейшем отклонении от правил. Она наслаждалась своей властью над юной красавицей, находя в этом извращённое удовольствие.

Внутри Мафальды бушевала тихая буря. Её молодость, полная жизненных соков и нерастраченной энергии, восставала против ограничений, наложенных на неё. Тело её, созданное для любви и страсти, томилось в бездействии. По ночам, когда Бальтасар храпел рядом, она прикасалась к себе – осторожно, почти со страхом, – открывая в себе источники наслаждения, о которых не смела и мечтать.

Её пальцы скользили по коже, вспоминая то, что должно было быть, но никогда не случится в объятиях мужа. Она представляла другие руки – молодые, нежные, знающие, – которые могли бы разбудить в ней ту бурю чувств, что дремала где-то глубоко внутри. В эти моменты дыхание её учащалось, а по телу пробегала дрожь, смешанная со стыдом и восторгом.

Жажда жизни в ней была сильнее страха. Она мечтала о простых вещах, ставших для неё запретными:

Пробежаться босиком по росе

Засмеяться громко, не оглядываясь на осуждающие взгляды

Поцеловаться под дождём

Услышать слова любви, а не владения

Но реальность была унылой и предсказуемой, как узор на обоях в её комнате – красивым, но бесконечно повторяющимся. Дни сливались в однообразную череду: утренний туалет, завтрак под взглядом Барбары, прогулка в сопровождении слуги, обед, шитьё, ужин, ночь с Бальтасаром.

И всё же в глубине её синих глаз иногда вспыхивала искра – тлеющий уголёк будущего бунта. Она начала замечать маленькие детали: как молодой садовник задерживает на ней взгляд дольше положенного, как ветер играет с её юбкой, давая мимолётный намёк на свободу, как её собственное отражение в зеркале кажется ей чужим и одновременно бесконечно желанным.

В доме Бальтасара царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц да тиканьем маятника огромных напольных часов в холле. Эта тишина была особого рода – не мирной, а напряжённой, как струна, готовая лопнуть. Воздух казался густым, тяжёлым, им трудно было дышать, словно дом сам по себе был живым существом, подавляющим всё живое внутри себя.

Тени в углах комнат казались особенно глубокими, как будто скрывая в себе невысказанные тайны и подавленные желания. Даже свет, проникающий сквозь тяжёлые шторы, был тусклым и печальным, лишённым радости и тепла.

Но под этой внешней оболочкой порядка и покорности что-то зрело. Как семя, посаженное в каменистую почву, оно медленно, упорно пробивалось к свету. Мафальда ещё не знала, что это за семя, но чувствовала его рост – тревожное, сладкое предчувствие перемен.

Иногда, глядя на своё отражение в зеркале, она замечала в собственных глазах что-то новое – не покорность, а вызов. Её губы, которые должны были быть сжаты в послушной улыбке, иногда непроизвольно складывались в иное выражение – полуулыбку, полу сожаление, полу обещание.

Барбара чувствовала это изменение инстинктом старой хищницы. «Берегись, девочка», – говорила она, впиваясь в Мафальду взглядом. «Огонь, который ты пытаешься разжечь, может сжечь тебя саму».

Но Мафальда уже не боялась. Вернее, боялась, но этот страх смешивался с чем-то другим – с предвкушением, с жаждой, с тёмным, сладким любопытством к тому, что ждёт её за стенами этого дома, за пределами этой жизни.

И где-то в глубине души, в самом потаённом уголке своего существа, она уже начинала готовиться к бунту. Медленно, осторожно, как дикое животное, принюхивающееся к воздуху перед прыжком. Её бунт ещё не имел формы, но уже имел вкус – вкус свободы, смешанный со страхом и желанием.

А часы в холле продолжали отсчитывать секунды, минуты, часы – время, которое когда-нибудь должно было закончиться.

Часть 2. Сон о свободе

Июльский зной опустился на город тяжёлым, влажным покрывалом. Воздух в доме Бальтасара стал густым и неподвижным, как сироп. Даже тени, обычно такие чёткие и определённые, расплылись в дымке жары, потеряв свои границы. Пыль, поднятая с улицы, медленно кружила в солнечных лучах, проникавших сквозь щели в шторах, – золотые частицы в янтарном свете.

В этот день случилось чудо – маленькое, мимолётное, но для Мафальды значившее больше, чем все драгоценности мужа. Барбара, обычно неусыпный страж, поддалась власти жары. Сидя в своём кресле у окна, с веером в ослабевшей руке, она постепенно погрузилась в дремоту. Сначала её глаза стали тяжёлыми, потом веки опустились, наконец, дыхание выровнялось и стало глубоким, мерным. Она заснула – впервые за многие месяцы, что Мафальда была в этом доме.

Этот момент свободы был таким же хрупким, как пузырь на поверхности воды, но Мафальда почувствовала его всем своим существом. Она замерла, наблюдая за спящей надзирательницей, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это волшебное заклинание. Сердце её забилось быстрее – не от страха, а от предвкушения.

Осторожно, как вор, крадущийся ночью, Мафальда поднялась с места и направилась к двери, ведущей в сад. Каждый скрип половицы под её ногами казался ей громом, способным разбудить весь дом. Но Барбара продолжала спать, её лицо в состоянии покоя потеряло свою обычную злобную напряжённость и стало почти человеческим.

Дверь в сад открылась беззвучно – ещё одно маленькое чудо. И вот Мафальда оказалась на пороге, на границе между тюрьмой и свободой. Она стояла, впитывая в себя мир за стенами дома.

Сад Бальтасара был тщательно спланированным, геометрически правильным пространством – аллеи, подстриженные кусты, симметричные клумбы. Но даже в этой искусственной красоте была жизнь. Пчёлы гудели над цветами, бабочки порхали с лепестка на лепесток, где-то в листве щебетали птицы. Воздух пах нагретой землёй, цветами и чем-то ещё – обещанием.

Мафальда закрыла глаза и глубоко вдохнула. Этот запах был другим, не таким, как в доме. Здесь не было запаха воска, старой мебели и подавленных желаний. Здесь пахло жизнью – дикой, неукротимой, прекрасной в своей естественности.

Она созерцала сад, но видела не его. Её взгляд уходил дальше, за ограду, в мир, который был для неё недостижим. Она тосковала не по конкретным местам или людям, а по самому состоянию свободы – возможности выбирать, чувствовать, жить так, как хочет её тело и душа.

«Что если…» – подумала она, и это «что если» было таким опасным, таким сладким, что от него перехватило дыхание.

Жара, запахи, чувство мимолётной свободы – всё это смешалось в её сознании, создавая странное, опьяняющее состояние. Она вернулась в дом, прошла в свою комнату и легла на кровать, не раздеваясь. Глаза её закрылись, но не для сна в обычном понимании – для чего-то иного, более глубокого и реального.

И тогда к ней пришёл сон. Не обычный ночной сон, а видение, явление, откровение.

Она увидела себя, но не ту Мафальду, что лежала на кровати в доме Бальтасара. Она увидела Царицу Поцелуев – женщину невероятной красоты и силы, обладающую властью, о которой обычные смертные могли только мечтать.

Эта женщина стояла в центре огромного зала, стены которого были сделаны не из камня, а из живых роз, чьи лепестки мягко шевелились, как будто дышали в такт её дыханию. На ней не было одежды – только драгоценности, сверкающие на её коже: ожерелье из рубинов на шее, браслеты из сапфиров на запястьях, пояс из изумрудов на бёдрах. Но эти камни были не украшениями, а символами её власти – каждый представлял определённый аспект страсти.

Её тело излучало свет – не холодный свет луны или звёзд, а тёплый, золотистый свет, похожий на свет заходящего солнца. Этот свет был её силой, её сущностью. Он исходил из самой глубины её существа, наполняя пространство вокруг неё теплом и жизнью.

Вокруг Царицы Поцелуев стояли юноши – множество их, бесконечное множество. Они были разными: темноволосые и светловолосые, смуглые и бледные, высокие и не очень. Но в глазах каждого горел один и тот же огонь – огонь обожания, желания, полной отдачи.

Они не приближались к ней без разрешения. Они ждали, стоя на коленях, их взгляды были обращены к ней, как к божеству. И она, Царица, смотрела на них с высоты своего величия, выбирая.

Первым она выбрала юношу с волосами цвета спелой пшеницы и глазами цвета моря. Она подошла к нему, и её движение было подобно течению реки – плавному, неостановимому, естественному. Её пальцы коснулись его лица, и под этим прикосновением он вздрогнул, как от удара током.

«Ты хочешь меня?» – спросила она, и её голос был музыкой, мелодией, заставляющей трепетать душу.

Он не смог ответить словами – только кивнул, и в этом кивке была вся его сущность, вся его жизнь.

Тогда она наклонилась и поцеловала его. Это был не обычный поцелуй – это было посвящение, таинство, передача силы. Её губы коснулись его губ, и между ними вспыхнула искра, видимая даже в этом сне. Юноша застонал – звук, полный и боли, и наслаждения, и благодарности.

Она отстранилась, и на его губах осталось сияние – слабое, но заметное, как отблеск её собственного света.

«Теперь ты мой», – сказала она, и в этих словах не было собственничества Бальтасара. Это было утверждение связи, союза, взаимного дара.

Один за другим она подходила к юношам, и каждый поцелуй был разным:

Одному она дала поцелуй нежности – медленный, сладкий, как мёд