Александр Ермилов – Вселенная Марка Сенпека. Роман (страница 9)

Апартаменты Сенпека в центре прошловекового дома внушают трепет старинностью лепнины под высоким потолком и дряблостью скрипучих половиц паркета. По семейной легенде паркет выструган из красного дерева и уложен лично Абросимом Лобзирубеном, когда-то модным и дорогостоящим мастером, которому семья Сенпек в лице Старшего дедушки оказала детективную услугу. Стены всех комнат почти полностью скрыты заставленными книжными шкафами и полками, кроме всего прочего тут поваренная книга Марьяны де Вунтер-Пеговой, алхимический справочник Когонорского и Атлас звездного неба Ильшан Бинокуляровой.

В промежутках между шкафами древние картины малоизвестных художников, и частично подлинники импрессионистов начала двадцатого века, подаренные в уплату, опять же, за детективные услуги Старшего дедушки, хотя кто-то в новеньком аукционном доме «Тайтотаяббо» пробормотал Марку, что-де эти полотна фикция, нестоящая и потраченных на нее красок. Марк возмутился, но холсты не продал. Впрочем, он распродал изрядную долю статуэток и поделок, привезенных когда-то Старшей бабушкой из своих командировок по миру, включая золотистого (или золотого) Хотэя и набор серебряных фигурок мифических древнегреческих богов. Еще он лишился кварцевых шахмат, почему-то приглянувшихся лысеющему толстосуму из юридической фирмы «Прохоров и Витрувиянов», соответственно Ингу Витрувиянову, к которому потом Марк не раз обращался за юрпомощью.

Годы забвения Марка после мимолетного литературного успеха вынудили провести генеральную уборку драгметаллов и прочего ценного. Но надо быть честным, не только безработица в лице пропавшего вдохновения тянула из квартиры Сенпеков что-то, что можно продать. Внутри себя Марк признавался, что страдает зависимостью от гипноспрея, хотя, возможно эта зависимость не такая страшная, как может показаться, и он всего лишь пару раз в месяц выходит на улицы, бредет промокшими после ливня проулками на встречу со знакомым продавцом галлюцинаций, и покупает заповедный пузырек «спрея от насморка». Тут же он признается, что эта его легкая зависимость, можно сказать, любительство, была причиной ухода бывшей, но, разумеется, эта причина стои́т второй в перечне причин. На комоде в спальне, на полках по бокам от телестены стоят фотографии в рамках, там его мать и отец, бабушки и дедушки, даже первая семейная фотка с женой в, как принято, белом платье, фата, и он, Марк, в строгом сине-черном костюме-тройке, даже в галстуке-бабочке, и оба улыбаются, как будто счастливы. Его безщетинное юное лицо не подходило под строгий «взрослый» костюм.

В комоде четыре пары носков и три пары трусов, поясные ремни для брюк и джинсов, и подтяжки, и вот эта чертова галстучная бабочка, еще лежат рубашки в упаковке, которые он так и не надел. Если открыть шкаф, то на вешалках можно увидеть три деловых костюма, из которых только один был надет Марком на первую встречу с Агентом, с редактором, а потом с издателями. Еще рубашки, ношеные, футболки обычные, футболки-поло, как будто Марк когда-то играл в поло, еще джинсы, коробки с туфлями и ботинками, и кедами, и кроссовками. В глубине, в тени и пыли стоит картонная коробка из-под вафельницы «Ожжог», ныне сломанной, которой когда-то пользовалась жена. В коробке валяются старые полароидные фотографии, пожелтевшие ежедневники из детства и юности, телефонные справочники, наброски и черновик его первого романа, пи́сьма от влюбленной сокурсницы, на которой он и женился в итоге, и она хотела поднять их отношения на невообразимую вершину романтики, даже потом сочиняла поэтические посвящения ему, так и не сумевшему оценить их по достоинству и жадности любви.

В гостиной на всю комнату телестена и диван с небрежно брошенным покрывалом, небольшой журнальный столик с двумя пустыми бутылками газировки, в пепельнице надгробный холм окурков и фантиков от шоколадных конфет, три грязные чашки кофе «Каффодилья» средней прожарки.

Спотыкаясь на взявшихся откуда-то теннисных мячиках, Марк перекочевал в ванную комнату, на секунду задержав взгляд на кабинете. Там письменный стол с ноутбуком, горы бумаги, еще одна пепельница, почему-то также переполненная остывшими окурками, пестрыми фантиками, на столе еще целый пакет с конфетами, настольная галогенная лампа с подзарядкой для смартфона. Больше в кабинете ничего не было. Голые стены покрыты синей и белой красками.

Он принял душ и переоделся в халат.

«Хочукурить», ― подумал Марк, как обычно не разделяя слова. Достал последнюю в новой пачке сигарету и щелкнул зажигалкой, уставившись в немую телестену, беззвучно посылающую картинки новостей о какой-то новой фруктовой болезни. Так он и стоял, и курил, и смотрел. Окурок он утопил в стопке, отыскавшейся на дне раковины в глубине кривых башен немытой посуды.

Тут тишина треснула от дверного звонка. Марк посмотрел в глазок и, увидев на пороге незнакомого мужчину в незнакомой форме, попросил его назваться. Униформенноодетый показал какое-то удостоверение и назвался сотрудником Контроля Воображения. Встав на пороге, он снова показал раскрытое удостоверение со своей фотографией и множеством печатей:

– Савелий Павлович Мухоловский, инспектор Контроля Воображения.

Он кивнул, словно снимая кепку, а потом громко потребовал ответа, почему Сенпек не явился в Контроль для регистрации, как того требовала повестка, направленная ему в эсэмэс.

– Не было сообщения! ― ответил возмущенно Марк, смотря в глаза Мухоловского и думая, что это за такой Контроль. Еще он не может, не думать о блокноте, так беспечно оставленном в кровати. ― Может сбой какой-то в сети? ― Его голос захрипел под конец, и он долго кашлял, словно отвлекая внимание.

Инспектор на несколько секунд застыл, направив, не моргая, взгляд куда-то за спину Сенпека в длинный коридор. Вернувшись в реальность, Мухоловский тоже кашлянул и, как бы выражая понимание и снисхождение, кивнул Марку и потребовал явиться в Контроль Воображения немедленно:

– Одевайтесь, Сенпек. Жду внизу.

Звук захлопнутой двери еще некоторое время звенел в ушах Марка, стоящего неподвижно в прихожей. Оттаяв, он надел джинсы и мятый пиджак, положил все найденные личные документы в карманы и вышел из квартиры, осматривая ее перед закрытием, будто бы подспудно опасаясь не вернуться вовсе. Потом чертыхнулся, вошел обратно и быстро приклеил скотчем блокнот внутри короба с трубами, куда, как мог высоко засунул руку. Дважды споткнувшись о разбросанные по полу пластиковые стаканы с изображением Капитана Лавина, он вновь вышел из квартиры.

Улыбающийся супергерой напомнил, что мать запрещала читать комиксы. Ему хотелось развлечений, но Матушка Сенпек, следуя родительскому инстинкту, расписала жизнь сына на годы вперед. В ее плане не было места цветным глянцевым страницам пошлого журнальчика, выпускаемого раз в месяц. Только посмотрите на развратные женские костюмы! Поймав однажды сына с другом за чтением такой макулатуры, она схватила обоих за уши и потащила в ближайший газетный киоск. Там она просунула голову в раскрытую форточку и громко высказала осунувшейся худющей продавщице все, что думает о ней, ее нанимателях и цензуре в стране. Вокруг сразу же сгустилась толпа. Мужчины и женщины, привлеченные громким криком, обступили плотным кругом киоск. Подтянулись даже с ближайшей остановки. Возгласы одобрения и поддержки Матушки вырывались морозным воздухом из прикрытых шарфами ртов. Предлагали перевернуть киоск, сжечь все мерзкие журналы и газетенки. Трое бравых мужчин в плотных пуховиках навалились на киоск и взболтали внутри продавщицу и ее пошлую продукцию. От линчевания женщину спасли двое полицейских.

Оставшись тем вечером запертым в своей комнате, когда-то бывшей комнате Матушки, маленький Марк потирал раскрасневшиеся от стыда и неожиданно твердых материнских рук, уши и благодарил небеса, что Матушка хотя бы не так религиозна, как могла быть. Иначе, стоять ему коленями на гречке или что-нибудь еще в том духе, о чем им с друзьями рассказывала Агриппина Романова, одноклассница, чьи родители жили строго в церковных канонах и требованиях Библии.

Марк за всю жизнь так и не прочитал Библию.

***

Сидя на заднем пассажирском сидении в машине инспектора, он украдкой рассматривает его униформу. Она была слишком пестрой для представителя закона, запрещающего воображение. На воротничке топырится вышивка с именем разрешенного дизайнера ― де Ениссто. Инспектор управляет автомобилем в молчании, изредка посматривая на Сенпека в зеркало заднего вида. В его черных волосах виднеется пшено перхоти. В салоне пахнет приторно сладкой жвачкой и дешевым лосьоном после бритья «Пи-13», который когда-то рекламировал Марк по настоянию своего агента. И тогда Сенпек вспоминает ее, своего литературного агента, и поступает, как поступал раньше: есть проблемы ― звонит Ильзе Матвеевне, но гудок идет за гудком, а литагент не отвечает.

В небе медленно проплывает блеклая в дневном свете реклама энергетического напитка «Вспышка». Огромная банка шипит при открывании и выплескивает пиксельные кислотно-зеленую пену и брызги на головы прохожих.

«Зарядись на ночь!» ― кричит механический голос.

За поворотом внезапно возникло здание Контроля Воображения, которое раньше занимал захудалый Соцбанк, разорившийся в прошлом году и поглощенный Единым банком. Данные паспорта Марка записали на входе, проверили наличие оружия, пропустив через высокую рамку, и отправили вверх по эскалатору под чутким руководством Мухоловского.