Александр Ермилов – Вселенная Марка Сенпека. Роман (страница 11)

Марка окружили беспокойными разговорами, а Корок завальсировал из комнаты в комнату, лишая его возможности остаться тет-а-тет. Все говорят громко, словно не слушая ответов, но тема монологов или бесед одна ― запрет сочинять. Марк не испытывает ни малейшего желания участвовать в дискуссии, его голова полнится мыслями о Марине и необходимости вернуть аванс. Покопавшись в ворохе книг и сваленных подушках, он откапывает на две трети полную бутылку текилы и долго смотрит на этикетку с удавом в сомбреро отсутствующим взглядом, раздумывая, куда приведет его следующий глоток. Ему начинает казаться, что уши зачесались тем почти непреходящим Зудом. И он вдруг понял, что с радостью попробовал бы годжолоин. Он отложил бутылку и отправился в путешествие по квартире в поисках Виктора.

Корок был из тех писателей биографий, которые вначале пытались сочинять Большие Романы. Работая штатным журналистом газеты «Обзор», он искал истории и персонажей среди своих коллег и рабочих выездов. Сюжеты ему попадались обычные, которые он мог наблюдать и в своей повседневности: разборки с поножовщиной двоих выпивших соседей, спасение провалившегося под лед человека, кража серебряных ложек у пенсионерки, неисправности дронов, которые стали учащаться.

И вот очередной звонок шеф-реда направил его в соседний двор, на восьмой этаж, где под старой деревянной дверью стояли двое полицейских в окружении любопытных взглядов соседей разбушевавшегося наркомана. Наркоманом называли соседа все столпившиеся любители скандалов. Виктор заочно знал этого человека, ставшего жертвой насмешек и неприязни, после смерти родителей. От Виктора требовалось только вкратце рассказать о случившемся. Но он вместе с полицейскими зашел в квартиру Глеба и увидел вполне приличного человека, живущего не в самых лучших условиях. Виктор выпустил статью об одиноком Глебе, который на самом деле страдал раздвоением личности, а после смерти родителей его вторая злая сторона чаще брала верх. История так понравилась читателям, что кое-кто из соседей Глеба прислал жалостливое письмо, пропитанное слезами и сожалением. Вскоре Корок написал серию статей-биографий простых людей, живущих и выживающих в его районе. А через полгода к нему обратилось видное издательство с предложением написать биографию Мури Мари ― популярной некогда поп-певицы, раскрыв, кто скрывается под этим псевдонимом.

Квартира Виктора больше «трешки» Марка. Спальня показалась Сенпеку слишком знакомой, тут те же шкаф и мягкое удобное кресло под торшером в виде склонившейся птичьей головы, которые были в детской Марка. Но вот кровати кинг-сайз с шелковой простыней и наволочками у него не было. Полки зияют пустыми провалами. Почему-то именно сейчас в нос Сенпека ударил аромат туалетной воды «Вао-Касс 3000» с апельсином и корицей и чего-то еще. Любимые духи матери.

Обыскав квартиру, Марк нашел биографа на кухне, развалившимся в надутом кресле. На коленке Виктора качается пухлогубая блондинка, которая фальцетом капризно доказывает, чем женщины лучше мужчин. И эти ее слишком пухлые губы в обрамлении загорелых щек и высветленных волос казались намеренно созданным клише. Платье в обтяжку делало ее почти голой, особенно учитывая выдающиеся формы, мясистые, как она говорила наедине с подругами, смотревшими завистливо и притворно улыбаясь, а она говорила еще, что, мол, куда, по-вашему, смотрят мужики (?), и сама же отвечала, слегка подпрыгивая, как подпрыгивала сейчас от своего же смеха. И Корок, этот сладкоречивый биограф, скосил свои глаза шпиона в ее декольте, и его взгляд подпрыгивал вместе с ней, жадно рассматривая как раз то, что, по мнению блондинки, и привлекает мужчин. Его глаза еще хранили отпечаток ее бюста, когда Виктор услышал шепот над ушной раковиной. Марк только что протиснулся в густое желе чавкающих и пьющих гостей, позабывших о приличиях и топчущих ковер, похожий на ковер ИИИ, тот танцпольный ковер, на котором они с Мариной танцевали, кажется, целовались, а сейчас кто-то погладил его по спине, но Марк не заметил, не успел разглядеть, этот кто-то явно спрятался, но потом сквозь гвалт музыки ему прямо в ухо прокричал: «УБИЙЦА!», и растворился в сигаретном дыму. Рядом образовалась смачная фигура девушки в черном балахоне, и она пьяно улыбнулась, кажется, тут все только улыбаются и выпивают, пьют с горя или от настоящего веселья, а потом пшикаются гипноспреем, и когда толпа поредела и обнажила пухлое кресло, Марк склонился и зашептал Виктору в ухо. Они зашли в ванную комнату, совмещенную с туалетом, предварительно вежливо выгнав оттуда любителей зубного порошка и хлюпающих поцелуев. На ванной занавеске поблескивают капли воды, будто кто-то только что принял душ, а может, планировал самоубийство, как ИИИ, и его размазанный образ на секундное мгновение появился в запотевшем зеркале над раковиной. И почему зеркала в ванной вешают только над умывальником (?), можно и над ванной, и в душевой кабине.

– Друг мой, помоги. Нужны деньги, требуют вернуть аванс. Сам понимаешь, времена какие.

Виктор присел на край ванны, подложив, согнутую в локте руку, под укутанный черной бородой подбородок. Его фирменная поза, в которой он встречает каждого читателя на тыльной стороне обложки своих книг. Даже очки в толстой оправе привычно сдвинул на край носа, глаза прищурил думами, словно, пристально всматриваясь в Сенпека, он выведает какие-то семейные тайны. Или слова его обманчивы, и Марк скоро сдастся и расскажет истинную причину жажды денег. Скандальная правда. Быть может это малознакомая беременная от него девица, которой он предложил сделать аборт, или смертельная болезнь, что-то грязное или ужасное. Так и не дождавшись, Виктор картинно вздыхает, потом трет глаза под очками и снова вздыхает. Его лицо выражает то отеческое беспокойство, которое Марк ни разу не видел на лице Папаши Сенпека.

– Хорошо, Марчик, ― говорит он.

На минуту появилась тишина, и трагикомично подтекает водопроводный кран, а еще шумно дышит Марк, как будто после долгого забега, и с жаром благодарит Виктора, который давным-давно действительно заменил ему отца на первых шагах в литературе.

***

Вернувшись домой изрядно подвыпившим, Марк закурил на балконе и подумал, что тут он больше ничем другим и не занимается, ну, может еще смотрит на город и что над ним, и внутри, и на эти пестрые огни, пиксели рекламы. Он слушает городской заунывный голос, собачий вой, человеческие крики, и выдыхает сигаретный дым со вкусом базилика или мяты, или клубничного ликера, или обычного вкуса старых папирос. А вокруг выставлены коробки и коробки его прошлого, ящики остатков жизни. То, что он хочет сжечь, то, чего он не помнит.

Почти сразу его мысли вернулись к долгу, к тому, сколько джуттсов он теперь должен Виктору. И хотя старый друг не был таким требовательным, как издатели, ему все равно где-то нужно найти деньги. И на что-то жить.

В дверь громко и требовательно постучали, а потом дважды нажали на звонок, и это в три ночи! На пороге улыбается Мухоловский, кивая козырьком снятой служебной кепки. За ним нетерпеливо переминаются нога на ногу несколько солдат, любопытно поглядывающих на Марка, готовые к прыжку хищники. Их камуфляжная форма сменилась пестрой и блестящей, схожей с униформой инспектора КВ, и этот их образ казался несуразным и даже вульгарным в мире почившего воображения.

– Добрый вечер, господин Сенпек, ― прошептал Мухоловский притворным уважением. ― Здравствуете-живете? Как самочувствие? Что делаете? Надеюсь, ничего противозаконного?

Утром виделись, хотел ответить Марк, при этом у него едва не подкосились ноги.

С каждым словом кавэшник продвигался внутрь квартиры, подзывая пальцем солдат. Марк по-прежнему молчал.

– Проверка, господин Сенпек. И решили, как раз, кстати, совершить Изъятие. Вынос запрещенной литературы, пока что добровольно, по Закону, ― он кивнул, и солдаты, отпихнув Марка, разбрелись по комнатам, вытаскивая с полок и шкафов одежду и вещи, доставая книги, которые скидывали в мешки. Мешки тащили на улицу. Один из солдат покашливал, его глаза налились краснотой и, словно, безумием.

Не прошло и минуты, как квартира превратилась в барахолку, затопив пол массой всего нажитого Сенпеком. Все книжные шкафы и полки опустошены, откупорены с громким хлопком цинизма и ненависти. Он заметил старые фотоальбомы, тетради с лекциями по литературе. Всё скрылось в мешках. И даже первый сборник Марка, подаренный тем странным продавцом, тоже улетел в кучу. Невольно на глазах Сенпека проступили слезы. Он почувствовал жар в груди, и лицо тоже «загорелось».

– Не волнуйся, мы все изучим и разрешенное вернем.

Заметил ли Мухоловский, что перестал играть роль добродушного человека, обязанного исполнять Закон, и начал обращаться к Марку фамильярно-знакомо, словно к другу?

Звук захлопнувшейся двери, после ухода Мухоловского, плавно перешел в звон гулкой тишины. Оставшись наедине со страхом, окунувшись в сердцевину хаоса, оставленного после Изъятия, Сенпек снова вспомнил самоубийство ИИИ. Чувство лишения, ощущение, что его ограбили, залило Марку лицо. При этом он молчаливо стоял и смотрел на воров. Перед глазами предстала перевернутая квартира, вывернутый наизнанку балкон. Разворошенный письменный стол, несколько шкафов, куда когда-то были спрятаны разные ненужные вещи, тот хлам, который часто отражает суть хаоса внутри головы. Медленно пройдя в ванную, он дрожащими руками ощупал блокнот, радуясь нерасторопности проверщиков.