Александр Эрмес – Баюн. Истории Велеграда (страница 5)

Леонид Сергеевич поправил ремешок часов.

— Платон взрослый человек. Объяснить можно, решить должен он.

Из малого отделения донёсся звук ковша, положенного на дерево.

Последний посетитель давно ушёл.

У Платона шевельнулся больной палец. Он так обрадовался, что едва не пропустил следующую фразу.

— Пока ты здесь, твоё рабочее имя ничего не значит. Ни должность, ни служебный пропуск. Соглашается сам человек. Тебе предложат цену. Не подходит — уходишь.

— Сначала пусть врач предложит, — сказала Раиса.

Но Платон уже смотрел на дверь.

В малом отделении горела одна лампа. Под ней стояли два сухих таза, а на нижней полке сидел человек с узкой мокрой спиной. Седые волосы доходили до плеч; кожа на локтях была сморщена, как будто он слишком долго пролежал в воде.

На нём были только старые войлочные тапки.

Платон не слышал, чтобы Леонид Сергеевич вошёл вслед за ним. Дверь закрылась, и коридор исчез, хотя снизу оставалась полоска света.

— Показывай, — сказал человек.

Платон протянул руку.

Человек не прикоснулся к ней. Только наклонился, будто рассматривал занозу.

— Снять это не могу. Ты её придавил.

— А день?

— День можно оставить. Для этого и пришёл?

— Чтобы на работе не считалось.

Человек наконец поднял голову. Глаза у него были маленькие, раздражённые. Таким взглядом смотрят на посетителя, который принёс в парную стеклянную бутылку.

— Тогда слушай. Здесь оставишь свою жалобу на сегодняшний рабочий день. Боль выйдет с тобой. Жалоба останется до тех пор, пока ты вместо него не примешь следующий день целиком.

— Какой следующий?

— Когда позовут. На том же месте. Что этот день отдаст, то тебе и нести. Отработаешь — сегодняшний закроется. Здесь закроется. Бумаги снаружи сами себе пишете.

Он говорил медленно, давая время понять каждое слово. Платон подумал о семи тысячах и о том, что никакого другого дня, кроме следующей смены, у него всё равно нет.

— А если не позовут?

— Будет лежать.

— Долго?

Человек пожал плечами.

— А если передумаю?

— Заберёшь свой день обратно. Но что здесь уже начнёшь, с тем и выйдешь. Прежде реши.

Платон услышал за дверью голос Раисы. Слов было не разобрать.

— Приму, — сказал он.

— Своим именем?

— Платон. Своим.

Человек перевернул один из тазов. Под ним лежала сложенная серая простыня.

— Садись.

Платон сел на нижнюю полку. На мгновение ему стало легко — не в руке, а где-то ниже груди, где весь вечер давило ожидание разговора с начальником. Он даже улыбнулся.

И тут в отделении щёлкнуло.

Звук был знакомый: так щёлкал автомат вентилятора в тепловом узле, прежде чем выйти на обороты.

Человек взял серую простыню и пошёл к двери.

— Этот посмотрел. Теперь твоя очередь.

— Подождите. Сейчас?

Дверь открылась. За ней вместо коридора стояла темнота, пахнущая железом и мокрой пылью.

В глубине кто-то ударил по трубе.

Платон вскочил.

— Я думал, смену.

— Думал, — подтвердил человек. — А принял день целиком.

Первое время он ещё видел лампу за своей спиной.

Потом повернул за угол — и оказался у сервисного люка. Крышка была поднята. Подпорка, которую он вынул, лежала на плитке, сухая, чистая, словно её только что принесли со склада.

Телефон в кармане показывал 23:07. Связи не было. Фонарик работал.

В обычном тепловом узле до дальней стены было пять шагов. Здесь свет телефона терялся между трубами, а сзади уже шумел душ. Платон потянулся к замку: на служебном пропуске висел магнитный ключ. Ключ приложился к железу и остался на нём, а пропуск на шнурке выскользнул из кармана. Фотография на пластике побелела.

Платон провёл по ней большим пальцем. Снова посмотрел на дверь.

Он услышал голос Леонида Сергеевича. Совсем близко:

— Платон, ты там? Открой.

Платон прижался ухом к двери.

— Где вы?

— Снаружи. Возьми служебный ключ, он висит слева. Только не трогай подпорку.

Слева висел ключ с жёлтой биркой. Платон потянулся к нему здоровой рукой, потом остановился.

Управляющий никогда не знал, на каком гвозде висят ключи. Если закрывал баню, всегда просил Раису подать нужный.

— Леонид Сергеевич?

— Ты что, оглох? Открой, мне же завтра за всё отвечать.

Платон опустил руку.

За дверью тихо засмеялись.

Он попятился, задел локтем трубу и закричал от боли. Рука всё ещё принадлежала ему. Никакой чистый день ничего с ней не сделал.

На полу выступила вода. Сначала тонкой полосой из-под люка, потом сразу по швам плитки. Платон бросился к крану, который собирался чинить, но вместо маховика увидел гладкий мокрый обод. Повернуть его больной кистью было невозможно. Он вцепился двумя руками, поскользнулся и ударился коленом.

Вода была горячей.