Александр Ережов – Вернусь через 10 лет (страница 7)

Тони не сдавался. Смартфон упрямо вибрировал на журнальном столике, пока я, наконец, не сдался сам и не нажал на кнопку приема.

— Привет... Не буду спрашивать, как ты, — голос друга в трубке был непривычно серьезным. — Но я места себе не нахожу, Крис. Мы сто лет друг друга знаем, я не могу просто сидеть сложа руки и смотреть, как ты медленно умираешь в тех стенах.

— Тони... я всё понимаю. Но у меня нет сил. Совсем. Нужно просто подождать, время лечит, само пройдет.

— Не ври себе. Ни хрена само не пройдет, с каждой неделей будет только хуже. Никуда не уходи, я уже еду к тебе.

Я отложил телефон и бессильно откинул голову на жесткую спинку дивана.

— А куда мне идти? — тихо прошептал я в пустую, темную комнату.

Резкий звонок в дверь раздался уже через пять минут. Я даже не удивился — значит, Тони выехал ещё до того, как набрал мой номер. Кое-как поднялся, подошел к двери и, не глядя в глазок, повернул щеколду замка. На пороге стоял взволнованный Тони. Не проронив ни слова, я просто отступил в сторону, впуская его в свой склеп.

— Пошли на кухню, — с ходу бросил он, пытаясь разрядить обстановку. — Хоть кофе мне нормальный сваришь.

Пока я возился с гудящей кофемашиной, тишина в доме казалась почти физической, липкой и осязаемой.

— На самом деле... я рад, что ты пришел, — признался я, так и не оборачиваясь к нему. — Здесь чертовски, невыносимо одиноко.

— Ты хоть на улицу выходишь? — Тони критически, оценивающе осмотрел меня с ног до головы. — Пробежки, я так понимаю, всё еще в глубоком прошлом? Выглядишь ты хреново, Крис. Извини, но это правда.

— Знаю. Никогда в жизни не думал, что у кого‑то из нас двоих всё так повернется.

— Крис, вспомни наше детство. Мы только и делали, что искали приключений на свой зад. Но что с нами стало? Во что превратился весь этот мир? Что стало с тобой?

— Да... я знаю.

— Послушай, Джоди бы точно не хотела, чтобы себя до такого состояния доводил. Ты же сам это прекрасно знаешь.

— Да. Не хотела бы, — едва слышно пробормотал я себе под нос, глядя на темную струю кофе.

— Тогда знаешь что? Поехали прямо сейчас развеемся. Одевайся, рванем в клуб, у меня там сегодня хороший сет...

— Тони, какой, к чёрту, клуб? Ты издеваешься?

— Там люди, музыка, девчонки в конце концов... Тебе нужно просто выдохнуть, Крис. Только сначала приведи себя в порядок. Бритва в этом доме еще осталась?

— Нет. Извини, Тони, но нет, — я твердо покачал головой. — Я не могу сейчас веселиться, понимаешь? Просто физически не могу. И всё.

Он долго смотрел на меня — в его взгляде смешались глухая жалость и полное бессилие.

— Тони, дай мне время, — тихо попросил я, глядя ему прямо в глаза. — Я вернусь. Я обязательно возьму себя в руки, обещаю тебе. Просто... не сейчас.

— Крис, ты же понимаешь... я просто дико боюсь за тебя, — вздохнул он.

— Я это ценю. Правда, бро. А теперь... дай мне побыть одному. Пожалуйста.

Тони молча кивнул, бросил короткий взгляд на кухонный стол и медленно направился к выходу. Но уже в дверях прихожей обернулся:

— Знаешь, что я тебе скажу? Тебе нужно избавиться от их вещей. Они тянут тебя на дно. Посмотри вокруг: прошел месяц, а у тебя в доме всё лежит так, будто они уехали на пять минут и сейчас вернутся.

Я замер, глядя на друга тяжелым, непонимающим взглядом.

— Просто подумай об этом, Крис, — тихо сказал Тони и закрыл за собой входную дверь.

Он ушел, а я еще долго стоял у темного окна, провожая взглядом габаритные огни его удаляющейся машины. Лишь когда они окончательно скрылись за поворотом, я бессильно прислонился лбом к холодному, запотевшему стеклу. Слова Тони зловещим эхом отдавались в пустой голове.

«Избавиться от вещей... Но как это сделать?»

Каждая мелкая вещь в этих комнатах была намертво пропитана их присутствием. За стеклом была чужая, абсолютно пустая улица Монтаны, а внутри — дом, до самых краев полный призраков. В складках брошенной на кресло одежды еще слабо жил их родной запах. Каждая тарелка, когда-то выбранная Джоди, каждая пара маленьких кроссовок в прихожей — всё это было осязаемой частью меня самого. Выбросить их означало предать память.

Весь остаток вечера прошел в тяжелом, удушливом тумане, и я снова провалился в липкое забытье прямо на диване. Но в четыре утра мертвую тьму гостиной разорвал мой собственный дикий крик.

Сон был беспощадным и детальным: искореженный, разорванный металл нашей «Вольво», едкий химический дым из-под капота и Джоди, которая в полном отчаянии тянула ко мне окровавленную руку, умоляя вытащить её из-под обломков. Ее слезы во сне были настолько реальными, а крик дочек — осязаемым, что я мгновенно проснулся, задыхаясь от нехватки воздуха.

— Это сон... всего лишь кошмарный сон, — прохрипел я в темноту, судорожно хватаясь за грудь, где бешено колотилось сердце.

Провел рукой по лицу и вздрогнул — ладонь мгновенно стала мокрой.

«Я плакал во сне? Хватит. Это безумие должно закончиться».

Слова Тони, сказанные на кухне, больше не казались жестокими или эгоистичными — они теперь виделись мне единственным спасением.

— К чёрту... Хватит!

Остатки сна улетели безвозвратно. Я решительно направился в ванную и зажёг резкий, слепящий свет. В зеркале на меня смотрел обросший, измученный человек, больше похожий на бродягу, чем на отца семейства. Я взял бритву. С каждым жестким движением лезвия, с каждым сбритым клоком колючей щетины я физически чувствовал, как с моего лица наконец-то спадает эта удушающая маска вечного горя.

Под слоем запущенности я, наконец, снова увидел прежнего Криса Вэнса. Того самого мужчину, в чьих глазах когда-то горел неподдельный огонь. Возможно, этот ночной кошмар стал той самой «последней каплей», после которой слезы внутри просто закончились, уступив законное место действию. Я прекрасно понимал: подобные вспышки решимости уже бывали, и завтра утром меня снова может с головой накрыть черная тьма депрессии. Но прямо сейчас, в четыре часа утра, во мне что-то окончательно и бесповоротно щелкнуло.

«Вещи... Я не могу их просто выбросить на помойку, как ненужный мусор. Это было бы грязным предательством».

Они должны послужить кому-то другому, кому сейчас еще хуже. Благотворительный фонд или церковь — так будет правильно. Так память о моей погибшей семье превратится в реальную помощь для живых, а не в яд, который изо дня в день убивает меня в этих четырех стенах.

Я начал уборку. Двигался намеренно медленно, почти ритуально, уделяя внимание каждой мелочи. Первыми были вещи девочек. Я аккуратно укладывал их в пустые картонные коробки, и каждый предмет буквально оживал в моих руках, превращаясь в яркую, болезненную вспышку памяти.

— Я помню это платье… — прошептал я, нежно погладив пальцами легкую розовую ткань. — В нём ты была просто писаной красавицей, Сэнди. Прекрасно помню, как мы с мамой подарили его тебе на прошлый день рождения. Ты тогда прямо сияла от счастья.

Открыл следующий выдвижной ящик — вещи Кэнди. На самом верху лежала маленькая игрушечная ковбойская шляпа. Я невольно, впервые за этот месяц, тепло улыбнулся.

— А вот и твоя шляпка… Мы ведь часами играли с тобой в ковбоев. Ты была самым милосердным и честным шерифом на всём Диком Западе.

В этот предрассветный момент я впервые просто вспоминал их живыми, а не погибшими. На мгновение черная боль отступила, уступив место тихой, глубокой благодарности за то, что эти счастливые моменты вообще были в моей судьбе.

Спустя несколько часов я добрался до общего платяного шкафа в нашей спальне. Разбирая коробки со всяким накопленным за годы хламом, вдруг замер, а дыхание перехватило. На самом дне, под ворохом старых бумаг, налоговых отчетов и счетов за дом, виднелось что-то чисто-белое, пластиковое. Я осторожно потянул за край — из-под завалов показалось крыло.

Это был тот самый игрушечный космический шаттл.

Воспоминание ударило в голову, как пуля на вылет. Я замер, не в силах отвести взгляд. В этот миг я снова физически почувствовал тот чистый детский восторг, тепло отцовской руки и резкий запах новой игрушки из далекого детства в Монтане. Я бережно крутил шаттл в ладонях, ощупывая каждое крыло, будто проверяя его на прочность. Мечта, которую я когда‑то заживо похоронил под толстым слоем взрослой рутины и быта, вдруг подала отчетливый, громкий голос.

— Двадцать лет... — я горько, хрипло усмехнулся в пустоту. — Прошло целых двадцать лет.

Раньше эта тяга к звездам казалась мне просто глупой детской забавой, наивностью. Но сейчас, стоя посреди вычищенной квартиры, я посмотрел на игрушку совершенно другими глазами. В голове сама собой, словно жестокая, отрезвляющая шутка, родилась ясная мысль.

— А может, и правда улететь на Луну?.. Всё равно меня на этой планете больше ничего не держит.

Я сам удивился тому, как легко, естественно и свободно прозвучали эти слова. Забавно. По-настоящему забавно. Я аккуратно поставил пластиковый шаттл на пустую деревянную полку — это была единственная вещь в доме, которую я твердо решил никому не отдавать. Всё остальное было упаковано и готово к отправке.

Закончив, я выставил тяжелые картонные коробки в прихожую. Свободного места там почти не осталось. Я бессильно опустился на пол прямо у входной двери, прислонившись спиной к косяку и глядя на гору пакетов и коробок, в которых теперь была плотно заколочена вся моя прошлая жизнь.