Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 63)
— А виноград?
— Ничего не вышло… Почки набухли и пожелтели.
— Солнце ему надо, внучек.
Я долго ждал весны, и наконец она пришла.
8
Около виноградника, который растет за нашим селом, чубуков хоть пруд пруди. Виноградари нарезают их еще осенью и присыпают влажной землей. Где-то кусты засохнут, где-то надо омолодить отдельные ряды или даже весь виноградник… Чубуков здесь хватит не только для нашего колхоза. Я знаю, что чубуки сорта «алиготе», что влажный земляной покров уже разворошили, а сторожа нет. Приходи хоть с корзиной, хоть с мешком и бери сколько хочешь.
В воскресенье, когда мои родители уехали в Сороки, я взял маленькую лопатку, корзину — и за село. Шел огородами и садами, чтобы никого не встретить, иначе начнутся расспросы — куда да зачем.
Утро выдалось теплое. Всюду пахнет весной. Где-то вдалеке уже звенят жаворонки.
Разгребаю влажную землю, которая дымится, как мамалыга в казане, набираю чубуков, а сам посматриваю за Днестр. Берег затянут пеленой тумана в две полосы. Нижняя — густая, верхняя — прозрачная, и сквозь нее видны мои знакомые сосны. Не терпится побыстрее добраться туда — разрыхлить целину, воткнуть в свежую землю чубуки.
Солнце своими лучами уже осветило верхнюю полосу, когда я возвращался из старого виноградника. И тут за огородами, как на беду, встретил Ленуцину бабушку. Разминуться с ней было уже невозможно. Пришлось поздороваться:
— Доброе утро, бабушка Со́фта!
— Доброе утро, сынок. Что это ты несешь в корзине так рано?
Она не только спросила — нагнулась и разгребла землю в корзине:
— Наверно, виноград одичал возле хаты? Надо посадить новый, надо…
И давай меня расхваливать, будто плотину прорвало.
— Ой, и молодец же ты, Дануц! Хороший парень: чуть свет — ты уже на ногах и за работу. А наша Ленуца еще спит, да и другие, кто постарше, тоже спят… Ты, как вырастешь, агрономом будешь или бригадиром. Расти большой, да будь счастлив!
Я нетерпеливо переступал с ноги на ногу — пусть замолчит поскорее. Опасался, как бы она не начала хвалить меня отцу, матери, своей внучке. Ленуциной бабушке только попадись на язык… Взяла вот и испортила мне настроение. Недаром кто-то сказал: «Если тебя хвалят вначале работы — быть неудаче». Хоть я и не верю в разные приметы, но встреча с Ленуциной бабушкой была мне не очень приятна.
Забежав домой, я отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом, завернул в газету и сунул в карман — это обед. Я ведь предполагал работать целый день. А посадить даже небольшой виноградник — это не в футбол играть.
В этот раз деньги на паром у меня были. Иду с корзиной, прикрытой белым холстом, с лопатой в руках, как идут серьезные порядочные люди. Дядя Некулае с важным видом, как взрослому человеку, отрывает мне билет и говорит:
— Пожалуйста, прошу вас.
Даже не спросил, куда я собрался. И так видно, не кататься, не бить баклуши. В Яблунивском ларьке, должно быть, уже продают мороженое, но теперь это меня мало волновало. Я прошел мимо, даже не взглянув на ларек.
Безлюдной улицей вышел за село. Сейчас я был горд от мысли, что иду левым берегом Днестра сажать на земле Украины молдавский виноград. Хотелось как можно быстрее поставить корзину под соснами, раздеться, поплевать на ладони, взять лопатку и…
Было воскресенье, но в поле гудели трактора. Яблунивские механизаторы не отдыхали — шел весенний сев.
За холмами вовсю жарило солнце, а я пробирался сквозь туман, который казался мне густой пеленой. Я мечтал, чтобы он рассеялся днем и никто из яблунивцев не увидел бы меня за работой. Как ни говори, а я без спроса, как воришка, крадусь на поле чужого колхоза, даже другой республики. Но ведь не воровать же я иду, а сажать виноград. И все-таки без разрешения…
Я живо взобрался на холм — так воробей взлетает на крышу, держа в клюве кусочек булки величиною с него самого. Корзина с чубуками и лопатка казались мне удивительно легкими — небывалая сила играла во мне, руки рвались к работе.
Я словно вынырнул из белого моря. Вершина холма казалась выпуклым берегом, на котором стоят три сосны. Внизу было тихое море белого тумана. Из-за черной пашни выплывало солнце, брызгая лучами прямо мне в спину. Утренний воздух был приятно напоен сосной.
Мне казалось, что я Фет Фрумос, только вместо железной булавы в руках держу лопатку.
Скинув пиджак, я немного размялся, потому что в спешке забыл сделать зарядку. Хотелось даже запеть, чтобы песня с этого холма долетела до колыбы дедушки Танасе. И я запел, но тихо, побоялся, что меня услышит кто-нибудь из местных:
Корзину я спрятал за ствол самой толстой сосны, а сам с лопаткой в руках скрылся в белом море. Под ногами тихо шуршала прошлогодняя трава.
Выбрав самое солнечное место на склоне холма, я начал копать. Твердая, густо прошитая корнями целина не хотела поддаваться солдатской лопатке. Но в это утро я чувствовал себя настоящим Фет Фрумосом и думал: вот посажу виноград, развеется туман, поднимутся на холм люди и не станут его вытаптывать, потому что в это дело вложен труд. Все село удивится: кто это посадил? А я спокойно буду ходить в школу.
Тем временем туман постепенно делается прозрачным и медленно тает. Теперь мне уже хорошо видна крайняя хата Яблунивки, Днестр. Вот-вот покажется наш берег.
Глядеть по сторонам некогда. Взялся за дело — работай! Начинают ныть руки, но это с непривычки. Передо мною уже лежит рыжеватая, переплетенная корнями, вскопанная земля. Всего-то на несколько чубуков, а солнце уже настигло меня за холмом. От утреннего густого тумана остались одни воспоминания.
Именно тогда, когда я нагнулся, чтобы достать камень, заскрежетавший под лопаткой, кто-то крепко схватил меня за плечо. Я испуганно оглянулся. Надо мной стоял широкоплечий мужчина в очках, с записной книжкой в нагрудном кармане.
— Что ты тут делаешь? — спросил он сурово.
Я решил молчать.
— Говори! — сказал он, не отпуская моего плеча.
— Ну ынцелег, че спунець…[12]
И он заговорил по-русски. Стал расспрашивать: откуда я, почему вскапываю этот склон. Я же, улучив момент, когда цепкая рука отпустила мое плечо, кубарем скатился вниз по склону. Оглянулся только у дороги, которая вилась по берегу. Спрятавшись за кустом шиповника, я следил за тем, что будет делать этот человек. Я понял — это яблунивский агроном. Ему бы на мотоцикле ездить или на машине, а он, на мою беду, шел пешком через холм. Сейчас, наверное, заберет мою лопатку — она хорошая, удобная. Потом направится к соснам, увидит корзину с чубуками — и все пропало. Больше, Дануц, не показывайся на яблунивском берегу.
Нет, смотрю, мужчина подержал лопатку в руке и воткнул ее в землю. Потом, окинув взглядом вскопанное, пожал плечами и пошел по склону. На сосны даже и не посмотрел, хотя возле ствола белел на корзине кусок холста. Не знаю, о чем уж он подумал, увидев вскопанную землю, но, наверное, не о винограде.
Работать больше было уже нельзя, ведь мужчина в очках мог вернуться по этой же самой дороге.
Из села на выгон высыпали ребятишки играть в футбол.
Всю зиму думал, мечтал — и вот на́ тебе! Забирай лопатку, корзину и беги домой. Хорошо еще, что никому не похвастал. Впрочем, этого надо было ожидать. Поле — не лес, да еще когда рядом село. И я решил оставить черенки под соснами…
Как только мужчина скрылся за косогором, я не спеша пошел назад.
Одиноко торчала оставленная мною лопатка, подсыхали комья свежей земли. Взяв лопатку, еле-еле ползу наверх. С трудом передвигаю ноги. Прошлогодняя трава скрипит, как ржавая проволока. И солнце уже не греет, а печет. И сосны шумят тоскливо, и воздух пышет зноем. Вот дела… Столько думать, готовиться и вдруг — дядька в очках… Не мог выбрать другой дороги!
Я подхожу к корзине, снимаю холстину, чтобы высыпать чубуки на погибель солнцу и жестоким ветрам, а они, чудится мне, смотрят на меня живыми глазками-почками, шепчут: «Мы пустили б лозу, развесили бы сочные гроздья…»
И я уже не мог отдать их на погибель.
К Днестру я не спустился — пошел поверху, вдоль озимых, которые уже зеленели и думал о своем: «Уж больно легко я сдался. Разве так поступает пионер? Ведь не дурное же дело затеял. Просто хочу, чтоб и на этом берегу рос виноград. Давать советы агроному не могу — еще мал для этого, а дружба с яблунивскими пионерами так просто не складывается… Нет, я не выброшу чубуки, а присыплю их в канаве, вот здесь, возле одинокого абрикоса. В земле они не погибнут… Да, видно, в одиночку мне не посадить виноградник. Придется признаться Георгице…»
С этими мыслями я взялся за работу. Осторожно, ровными рядами разложил саженцы — пусть дышат земляным духом, пусть набирают силы.
9
— Георгице, ты умеешь хранить тайны? — будто невзначай, спрашиваю я своего друга, когда мы возвращаемся из школы.
— Разве у тебя есть тайны? — Георгице недоверчиво зыркнул на меня глазом.
— Есть.
— Какие?
— Больно любопытный. Молчун — а тайны ему выкладывай!
— Да ничего у тебя нет, если не говоришь.
— А ты угадай.
— Что на озере научился плавать, я знал еще в прошлом году.
— Не про плавание…
— Хочешь построить ракету и полететь в космос. Про это я уже читал в книжках. Из разных жестянок ребята строили, но никто никуда не полетел.
— Не про ракету!